?

Log in

No account? Create an account

n_evlushina


Наташа Евлюшина журналист, тексты на заказ


Previous Entry Share Next Entry
В Ад без очереди. Глава 1
n_evlushina
книжный сериал
автор Наташа Евлюшина
март 2019 г.

Аннотация: Софа и Чудик живут в Аду. Она в мнительном, он — в самом настоящем. В свои 17 Софа мечтает стать художником и все свободное время посвящает рисованию. Она терпит крах за крахом, но не сдается. Чудик — школьный изгой, который мечтает стать нормальным. 54 года назад он совершил самоубийство и попал в Ад. С тех пор его жизнь идет по кругу снова и снова. Он помнит каждое мгновение каждой своей жизни и знает, что никогда ничего не сможет изменить. Однажды эти два Ада встречаются, чтобы воплотить мечты друг друга.

Похожее изображение



«Наверное, надо поздороваться, да?
Привет…
Не люблю здороваться. Когда люди пишут «привет», значит им от тебя что-то нужно. Я лишь хочу, чтобы ты меня выслушала. И, возможно, что-то изменила в своей жизни. Слишком самонадеянно? Но все же дочитай до конца.
Меня зовут Софа. И сейчас я на одиннадцатом кругу Ада средней школы искусств. Хорошая новость — скоро все закончится. Плохая — у меня так ничего и не получилось.
В свои 17 лет я задаюсь только одним вопросом: «Зачем нам все это?» Зачем мы рождаемся? Зачем просыпаемся каждое утро? Зачем идем в эту адскую школу, где все друг друга ненавидят, а затем на работу? Зачем мы заводим семьи? Зачем рожаем детей? Зачем мы живем? Или почему? Или для чего?
Так зачем нам все это? Я нахожу только один ответ: чтобы создать что-то великое. Что-то, что останется в вечности. И будет жить, когда наши кости сгниют в сырой земле. И когда буквы сотрутся с надгробного камня, оно все равно будет жить. На книжных страницах или чьей-то стене, на поцарапанном аудиодиске или в памяти компьютера, на подкорке мозга или в самом сердце. Но оно будет жить после тебя. Вместе с тобой.
Они говорят, что создавать великое могут только избранные, только талантливые. Я же верю, что творить может каждый. И в этом творении и заключается смысл жизни. По крайней мере, моей.
А сейчас я хочу узнать, о чем ты мечтаешь. Не хочу знать, добилась ли ты успеха. Просто хочу знать: не предала ли ты свою мечту за эти долгие 10 лет, что мы не были вместе. Дети мечтают о грандиозном. Я мечтаю о грандиозном. Но когда дети превращаются во взрослых, все их грандиозные мечты куда-то исчезают.
Ой, только не реви. Ты же уже взрослая.
Дурацкое письмо, согласна. И прости за этот корявый детский почерк на нелинованной бумаге. Ты же научилась писать красиво? В смысле, красивым почерком. Впрочем, важно другое.
Я не знаю, стала ли ты великим художником. Не знаю, стала ли ты хоть каким-то художником. Лишь хочу знать, о чем ты сейчас мечтаешь. Потому что, даже если что-то пошло не так, мы всегда можем вернуться к нашей мечте. Просто помни об этом.
Все мои попытки доказать, что я чего-то стою, тщетны. Все мои попытки создать что-то великое тщетны. Но я не сдаюсь. И пусть в глазах окружающих я всего лишь странная девочка с фиолетовыми волосами, которая повсюду таскает за собой папку для акварели. И пусть никто не видит во мне таланта. Мы еще посмотрим…
Вчера я читала статью про нескольких музыкантов. Про мертвых музыкантов. Вот такая закономерность: пик продаж их альбомов приходился на следующие несколько дней после их смерти. Преждевременной смерти. Кто-то погиб в аварии, кто-то от передозировки, ну а кто-то сделал все сам… Так если умереть — единственный путь сказать что-то важное… Что же мне остается делать?»


Еще раз пробегаюсь глазами по написанному письму, исправляю эти проклятые орфографические ошибки и, убедившись, что все норм, запечатываю послание в конверт. По плану — на долгие 10 лет. Это же целая адская вечность! Через 10 лет, когда буду читать это послание («если буду читать это послание», — поправил бы мои мысли школьный психолог), я буду совсем старухой.
Я открываю свой блокнот и пишу: если умереть — единственный путь сказать что-то важное, что же мне остается делать? А затем вскидываю вверх руку и говорю, наверное, громче, чем следовало бы:
— Готово! — и подбегаю к учительскому столу.
— Шматово, — передразнивает меня вслед Мия, но я не обращаю на нее внимание.
Делаю вид, что ничего не услышала. Но я слышу каждый ее шепот в свою сторону. Кажется, что каждую мысль.
— Внимание, класс, — говорит классуха, и вот теперь все отрываются от своих бумажек и хватаются за мобильные телефоны, чтобы запечатлеть сей момент на веки вечные. — Запускаем первое письмо в нашу временную капсулу. Через 10 лет, когда мы встретимся на годовщину выпуска, вы сможете прочесть послания себе взрослым. И, возможно…
В это мгновенье звенит школьный звонок, и мои одноклассники-неандертальцы подрываются со своих мест. Им так не терпится уйти с этого дебильного урока, что они не дают закончить классухину пафосную, ой, простите, напутственную, речь. Я стою возле учительского стола и наблюдаю, как те пренебрежительно запихивают свои наспех заклеенные послания во временную капсулу. Никто не верит, что мы когда-нибудь их прочтем. Никто не знает, как важно напомнить себе о своей детской (читай: истинной) мечте. А я верю. И знаю.
Я иду в сторону своей парты, чтобы забрать рюкзак с вещами. Но едва сделав шаг, останавливаюсь. Мия вцепилась в мой рукав смертельной хваткой и притягивает к себе.
— Мы обе знаем, что ты никогда не прочтешь свое письмо, — говорит Мия с ехидной усмешкой.
Ее огромная фигура нависает надо мной, пока она опускает свой конверт во временную капсулу.
— Никогда!
— Молчи, — шепчу я.
Только бы никто нас не услышал. Только бы никто не понял, что происходит. Когда кажется, что в твоей жизни уже адский Ад, забываешь, что всегда может стать хуже.
— А ты не затыкай меня! — кричит Мия и отталкивает меня. Но так, чтобы классуха не увидела. — Где моя домашка?
— Она еще не готова, — шепчу я все тише. — Осталось дописать пару абзацев.
— Принеси сочинение к последнему уроку. И тогда твоя тайна, возможно, умрет со мной. Ой, смотри, какая игра слов получилась: ты умрешь и твоя тайна умрет. Не подводи меня, Софа. Ты же знаешь, я не боюсь говорить правду. И вообще будь собой, детка. Слышала, это сейчас модно?
Я молчу. Не хочу ввязываться в словесную перепалку. Это не поможет, только разозлит Мию. А она слишком много знает.
— Черт, — произносит Мия, — из-за тебя ноготь сломала, — и выходит из класса.
Я хватаю свой рюкзак, папку для акварели и спешу к выходу. Перемена беспощадно заканчивается, а мне еще нужно увидеть Крис.
— Софа, — окликает меня классуха, когда я уже почти скрылась за дверью. Пришлось вернуться. — Почему тебя вчера не было на сеансе у психолога?
— Я заканчивала работу для школьного конкурса, — отвечаю я и собираюсь уйти, но эта пиявка меня не отпускает.
— Что на этот раз рисовала?
— Писала, — поправляю я. — Художники пишут. Как обычно.
— Надеюсь, как обычно — это не рога и копыта?
Стою молча и жду, когда эта дьявольская особа меня уже отпустит. Я пишу то, что я пишу. Пора бы уже смириться. А работу для конкурса все еще не могу даже начать.
— Может, удача тебе все-таки улыбнется, и ты победишь. Наконец-то. Хоть раз.
Ее пренебрежение бесит, но я обещала держать себя в руках. Обещала себе. Обещала родителям. Обещала школьному психологу.
— Ага, — только и отвечаю я, покидая класс.

***

Кристина уже ждет меня в курилке. И наверняка злится, что я опаздываю. Но нет. Она что-то весело наговаривает на свой телефон и выглядит вполне довольной.
В метре от моей подруги стоит Тим. То есть Тимур. Тим — это для друзей. А мы ими вроде никогда и не были. Последние полгода даже не здоровались. Переглядывались, но не здоровались.
Я подхожу к подруге, улыбаюсь до ушей и делаю вид, что больше никого не замечаю.
— А это моя лучшая подруга — Принцесска, — говорит Кристина и обнимает меня так, чтобы я тоже влезла в кадр.
Я бью ее локтем в бок:
— Не называй меня так! Уже 100500 раз просила.
— Художники — дико обидчивые люди, — как ни в чем не бывало, продолжает говорить Крис. И тут я вижу, что она ведет прямой эфир с аудиторией в 300 человек: — Но я все равно ее люблю. Мою подругу зовут Софа. Когда-то мы и вправду называли ее Принцесской. Вы бы видели ее девчачьи платья и туфли вот на таком каблучище. Это сейчас она ходит в черной косухе и с фиолетовыми волосами. В общем, моя бунтарка навсегда останется моей Принцесской. Помаши.
И я машу в камеру телефона, совсем не представляя, кто сейчас находится по ту сторону экрана.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я и продолжаю мило улыбаться в камеру.
Крис прощается со своей аудиторией и нажимает на кнопку стоп.
Боковым зрением все это время я слежу за Тимом. Он смотрит на нас прямо в упор и даже не скрывает этого.
— Я завела блог, — отвечает Крис и прикуривает сигарету, а затем отдает ее мне.
— Зачем? — спрашиваю и делаю затяжку.
— Чтобы стать популярной.
— Классно! Будешь снимать свои танцы на видео?
— Какие танцы, Соф, успокойся. Это никому не надо.
— Так как же ты хочешь стать популярной, если не будешь показывать свой танцевальный талант?
— Я буду рассказывать о своей крутой жизни, вот что интересует подписчиков. Ты все еще думаешь, что талант может принести славу? Пфф… Люди хотят знать, что ты ешь и с кем спишь. Им нужна только чужая крутая жизнь в самых грязных подробностях.
— Ты — ученица школы искусств. У тебя нет крутой жизни, — говорю я и передаю сигарету подруге.
Хотя должна сказать совсем другое: «Ты — танцовщица! Талантливая танцовщица! И если не это, то что тогда может быть важнее?» — но эту мысль я оставляю при себе.
— Ну, об этом мы не будем рассказывать, — отвечает Крис и затягивается сигаретой. — Запомни: люди видят тебя такой, какой ты позволяешь себя видеть. Поняла? Говоришь, что успешный художник. И они ведутся на это. Правда никого не волнует. А скажешь, что не выиграла ни один тупорылый школьный конкур, прослывешь неудачницей.
Что, по сути, так и есть.
— Мы сегодня писали письмо себе будущим, — говорю я, чтобы сменить тему.
— Мы вчера тоже писали, — отвечает Крис. — Тупая затея. Можно подумать, что после выпуска я еще когда-нибудь добровольно переступлю порог этого чертового места, — она тушит сигарету о ржавый забор, выбрасывает окурок в урну, а затем спрашивает: — О чем твое?
— Ой, — отмахиваюсь я. — Да глупости всякие. Тупо отписка.
Мы замолкаем. Боковым зрением вижу Тима, чей взгляд устремлен в нашу сторону, и понимаю, что пора.
— Я нашла новое классное место для вечерних посиделок, — говорю я как можно громче, чтобы Тим точно услышал. — Это заброшенная стройка в конце моей улицы. Они начали магазин или что-то типа того, но всю зиму ничего не делали. Место огорожено, но есть лазейка, — я смотрю на Тима уже открыто и добавляю еще громче: — Сегодня вечером пойду туда писать. Отличное тихое местечко. Придешь? — спрашиваю я у Крис ради приличия. Не хочу, чтобы она приходила. Хочу, чтобы пришел Тим. Как бы случайно. Как бы невзначай.
Тим тушит сигарету и подходит к нам, гремя своими металлическими цепочками на потрепанной косухе. И Крис не успевает ответить на мой вопрос.
— Эй, — говорит он.
— Эй, — отвечаю я.
— Есть ответы на тест по матеше?
— Нет, я свои уже отдала, — говорю я.
И это чистейшая правда. У меня нет ответов. А не то, что я обиделась на него и теперь не хочу помочь. Да, порой я злюсь на Тима очень сильно. Но, в конце концов, хочу, чтобы у него все было хорошо.
Тим громко отхаркивается, затем плюет в сторону и говорит почти равнодушно:
— Ясно.
И уходит прочь, даже не прощаясь. Даже не улыбнувшись в качестве «пока».
— Когда ты уже закончишь свою картину? — спрашивает Крис. — Я хочу гулять, а ты достала со своим гребанным рисованием.
Подруга всегда знает, как меня поддержать. Но я не расстраиваюсь. Я перебираю у себя в голове варианты, у кого же еще могут быть ответы на тест.
— Никак не могу начать, — говорю я и ударяю себя по голове папкой для акварели. — Творческий кризис. А сдать работу нужно до конца недели, иначе я пролечу с конкурсом в этой четверти.
Я достаю телефон и пишу Диане из параллели: «У тебя есть ответы на тест по матеше?» — «Да». — «Можешь сфоткать и прислать мне?»
Меньше чем через пять минут ответы на тест снова у меня. Отправляю их Тиму. На что он присылает короткое: «Спасибо».
Я сделала это не потому, что люблю его, а потому что могла это сделать. Это важно.
Телефон снова вибрирует у меня в руках. Это собщение от Мии: «Я слежу за тобой, сучка! Хочешь сдохнуть раньше времени?» Черт, надо срочно дописать ее сочинение. Гори оно все синим пламенем в этом чертовом Аду.

***

Папка для акварели вместе с белыми листами валяется на сером бетоне заброшенной стройки. Мой карандаш нацелен в блокнот, но в голове пусто и мне совсем нечего написать. Я не вижу картины у себя в голове, а значит не могу описать ее словами, чтобы потом изобразить в рисунке. Все, что я вижу, это белые листы на фоне обезжизненной стройки. И вокруг ни души. Поэтому пишу: заброшена, забыта, как игрушка без одного глаза.
Отбрасываю в сторону блокнот и склоняюсь над белым акварельным листом, касаясь коленями грубого бетона. Я не чувствую физической боли, не боюсь испачкать черные джинсы и сделать в них непредвиденную дырку. Пока меня охватывает эйфория, быстрыми движениями набрасываю силуэт: на автобусной остановке одинокая кукла без глаза в потрепанном платье и с выдранным клоком волос, идет дождь, люди ее сторонятся, прячась под своими зонтиками. Три секунды смотрю на рисунок, затем рву его в клочья и сажусь обратно на деревянную балку. Все не то. То есть все то. Но с этим я никогда не выиграю.
Я проверяю сообщения в телефоне. Пусто. Ни пропущенных звонков, ни смс, ни уведомлений мессенджеров. Отключаю передачу данных и снова включаю. Опять ничего — интернет работает исправно, даже в этой дыре. Перезагружаю телефон — снова все в порядке. Просто это меня никто не ищет. Я уже третий час сижу на этой гребанной стройке, но этот гребанный Тим так и появился. И не написал. Почему я все еще жду от него сообщений? Беру блокнот и пишу: дура, займись делом.
Перевожу взгляд на разбросанные листы. Чистые и один скомканный. Сдавать работу через неделю, а у меня ничего нет. Нет даже идеи. Только две последние попытки доказать, что я чего-то стою. Ни разу за все мои 11 лет участия в школьном конкурсе искусств мне не удавалось занять первое место. Первая всегда Мия. Она рисует посредственно. Но она всегда первая. Интересно, почему же? А может потому, что ее мамаша — психичка в нашей школе?
Я уверена, что рисую лучше всех своих одноклассников. Да что там, я самая крутая и талантливая во всей этой гребанной школе искусств. Но никто этого не видит. Они глупцы. Слепые глупцы. Вот посмотрим, кто потом будет кусать локти, когда я добьюсь успеха, а мои полотна будут висеть… да неважно, где они будут висеть. Я верю. Нет, знаю, что стану великим художником. Чего бы мне это не стоило. И к черту все эти паршивые конкурсы. Там все куплено. А я добьюсь признания своим трудом. Интересно, сделка с дьяволом считается честным способом? А смерть?
Я закуриваю сигарету, делаю затяжку, но вдохновение так и не приходит. Белые листы смеются надо мной. И все, чего мне сейчас хочется, это вылить на них три бутылки кетчупа.
Подношу бутылку пива ко рту, но ее горлышко даже не успевает коснуться моих губ. Бутылка вылетает из моих рук и с громыханием летит по недостроенной плите перекрытия, расплескивая все содержимое. Я хочу выругаться, но туман застилает глаза и сквозь него просачивается два огонька. Это глаза демона? Он подходит ближе. Я слышу этот скисший запах преисподней с привкусом чеснока. У него лицо волка и клешни вместо рук. Он держит копье и хочет забрать меня ссобой. Все это в два мгновение рисует мое воображение.
Туман рассеивается и теперь я ясно вижу: никакой это не демон. Это Чудик. Самый странный мальчик в нашей школе, которому попадает ото всех и за все. Это как городская легенда: в каждой школе есть странный чудак, который убил свою собаку или покромсал в салат родителей или еще чего такого натворил, что все его одновременно и гнобят, и боятся. Но я не знала, что в нашей школе такой реально существует. Раньше наши пути не пересекались, ну как бы не до того мне, чтобы поглумится над кем-то. Я не знаю, за что наш Чудик получил такое прозвище и в чем его странность.
Он стоит прямо передо мной. Обычный. Ничего странного. Нет, ну сам он, конечно, страшненький. Но не настолько, чтобы пугать им детей. И за что только его считают странным?
— Дорога тебе в Ад! — выдает вдруг Чудик и делает шаг вперед. Настолько, что я слышу, как бьется его сердце.
О, ну теперь понятно, за что его считают странным.
— Поздно, — говорю. — Я уже в Аду.
— Что? — на лице Чудика застывает смятение, он явно не ожидал такого ответа. — Ты такая же, как я? Ты тоже покончила с собой?
— Вот еще бредятина! — я толкаю его в грудь и окурком, что до сих пор дымится у меня в руке, случайно прожигаю джинсовую куртку. — Никогда больше не разговаривай со мной! Понятно, чудило?
Зачем он здесь? Почему он здесь? Как он здесь? Я ждала Тима, а не какого-то непонятного задрота.
— Только не делай этого, — говорит Чудик, вопреки моему запрету. — У тебя еще есть шанс избежать Ада.
— Может, я туда и хочу?! — выкрикиваю я, когда Чудик уже скрывается за недостроенной стеной и мой голос лишь эхом разносится по бетонным плитам.
Пиво медленной струйкой выливается на пол и разливается по моим белым акварельным листам. Сигарета окончательно дотлела и теперь обжигает пальцы. Но я не чувствую боли. Физическая боль — ничто. И я, что есть силы, сжимаю все еще горячий окурок в ладони. Нет, ничего не чувствую.


Вернуться на главную страницу.

Recent Posts from This Journal