?

Log in

No account? Create an account

n_evlushina


Наташа Евлюшина журналист, тексты на заказ


Previous Entry Share Next Entry
Ольга Осадчая: В «горячую точку» я готова лететь даже в свои выходные. Продолжение
n_evlushina
Начало интервью с Ольгой Осадчей здесь.

1.jpg

— Как правильно завершить интервью и попрощаться с героем?

Не знаю, как правильно, но стараюсь уезжать, внушая герою надежду, что ему есть ради кого или ради чего жить! Я должна сделать все, чтобы оставить человека в нормальном эмоциональном состоянии. Если человек уже все выплакал, все рассказал, обращаю внимание, например, на то, с каким вкусом в доме подобран интерьер. Да хотя бы на то, какая у женщины красивая брошка на блузке. Говорю: «Ваша жизнь изменилась. Но тому, кого вы потеряли, не будет проще, если вы будете сейчас лить слезы. Вы должны достойно сохранять память о нем, направлять на это все усилия. Вашему сыну/мужу/брату/родителям было бы неприятно видеть ваше нынешнее страдание». Это все надо сказать очень твердо, без своих слез. И такие слова человека все-таки немножечко встряхивают. Говорю исключительно на своем опыте, возможно, психологи скажут, что действую абсолютно неправильно.

Мы работаем с людьми, это не расходный материал, это не «предмет» для наполнения наших репортажей. Это огромная ответственность. Вы можете провести интервью и загнать человека в желании увидеть слезы так, что он, не дай бог, впадет в депрессию или еще чего хуже после вашего отъезда... Так делать нельзя.

— Бывает, что герои звонят вам после выхода сюжета?

Да, бывает. Самая большая профессиональная радость, когда герои сообщают, что после выхода в эфир сюжета их проблема решилась: подключили электричество, проложили дорогу и т.д. Но иногда очень тяжело, когда люди звонят после репортажей, в которых мы рассказывали о трагедиях. У меня были случаи, когда герои потом просили: «А можем мы с вами еще раз встретиться?» И ты с ними встречаешься, пьешь кофе, смотришь фотографии погибших родственников... Но я не жалуюсь, ни в коем случае. Если могу утешить хоть кого-то, значит, живу не зря. Да и не можешь по-другому, не можешь сказать: «Нет, вы знаете, это была всего лишь работа».

Мне кажется, благодаря профессии мы, как ни хотим, но проживаем очень многие истории. Когда человек тебе рассказывает, например, что после ДТП или пожара мать не могла узнать своего ребенка, потому что труп настолько обгорел... После таких интервью есть ощущение, что частичка души от меня откололась и осталась рядом с героем, просто я это уже не так осознаю.

— А как найти подход к официальным представителям власти?

Тут журналист должен быть не просто настойчив. Если вам отказали в интервью должностные лица, вы должны включить камеру, открыть дверь ногой, головой, чем хотите и показать этого человека. И объяснить ему, что вы не действуете, чтобы его опорочить, вы действуете именно в его интересах, потому что в данной ситуации даете ему право эфира. Почему-то очень многие, в основном чиновники, воспринимают настырность репортера, как то, что его хотят очернить, показать в неприглядном свете. Стараюсь объяснить человеку, что наоборот даю ему право привести свои аргументы.

В моей, да и не только моей, практике было много случаев, когда, скажем, снимаешь лужайку у магазина или исполкома, выходит человек и говорит: «А где ваше разрешение на съемку этого куска тротуара?» Так вот, вы — средство массовой информации. И вы должны не просто продолжить съемку, вы должны еще и показать этого человека, сказать оператору: «Разверни, пожалуйста, камеру, наверное, этот человек хочет нам что-то прокомментировать или что-то сказать». В большинстве случаев эти люди начинают закрываться, убегать, осыпать вас проклятиями и прочее. Но, если вы так действуете, должны знать закон назубок, чтобы репутация оставалась безукоризненной.

— Если чиновник отказывается что-либо комментировать и вообще разговаривать с журналистом?

Очень часто бывает, что должностные лица пытаются запугать. Я не говорю про шантаж. Но, например, приезжаете на съемки, а вам говорят: «Кто вам дал такое задание? По какому праву? Что это вы тут, девочки, приехали?» Даже когда мы с оператором, почему-то очень часто мне говорят «девочки». Значит, человек чувствует себя не выигрышно в данной ситуации, которую вы ему предлагаете прокомментировать. Вы должны этим воспользоваться. Вы должны напомнить, что оказываете ему услугу тем, что позволяете высказаться. Ни в коем случае не уходите. «Вы не хотите комментировать? Значит, мы сейчас снимем то, что вы отказываетесь. Мы так и скажем нашим зрителям. Ничего не наврём».

Если вас пытаются выдворить, оператор должен это снять. Если вас начинают избивать, оператор должен это снять. Если вас убили, вас должны убить в кадре. Все, другого пути быть не может. Только так. Вы не должны уезжать ни с одной точки без достижения цели. Если вам отказали дать комментарий, у вас должно быть подтверждение. Как зритель должен поверить? Вашему слову? Ни в коем случае. Включаете запись, пускай, не очень чистую с точки зрения операторской работы, но вы должны зрителю честно признаться: «Мы пытались задать вопрос Ивану Иванычу, от которого и зависит электроснабжение в данном районе. Но Иван Иваныч оказался более накален, чем лампочка», — и показать, как Иван Иваныч бьет вам дверью по лицу.



— Чего ни в коем случае нельзя делать при общении с чиновниками?

Хочу напомнить, что, если нарицательный Иван Иваныч в резкой манере попросит вас удалиться и прихлопнет затылок дверью, а вы удалитесь, опустив голову, и скажете: «Большое спасибо, что не плюнули в лицо», — в следующий раз так сделает не только Иван Иваныч. Он еще позвонит всем своим коллегам и скажет: «Знаете, как я тут отчихвостил корреспондента такого-то телеканала? Видите, какой я молодец!» И завтра они сделают с вами тоже самое. Но надо думать и про престиж профессии, и вы должны дать понять, что унижать вас никто не имеет права. Вы должны сохранять невозмутимость и хладнокровие. Конечно, не стоит бросаться на того, кто отказывается давать вам комментарий, царапать ему лицо и ставить фингал под глазом, нет, но вы должны дать понять, что вы представитель серьезной организации, вы не позволите разговаривать с вами в подобном тоне.

Либо вы получаете комментарий, либо получаете вразумительную аргументацию: почему этого комментария в данную минуту быть не может. Конечно, бывают ситуации, когда говорят: «Вот мы как раз начали заниматься этой ситуацией». Так скажите об этом, скажите, что сейчас начали заниматься этой ситуацией. «Мы сейчас начали готовить эти бумаги», — покажите эти бумаги.

Вы не должны унижать свою профессию, не должны доводить ситуацию до того, что герои вашего сюжета скажут завтра своим знакомым: «О, съездили эти корреспонденты к ответственным лицам, и их выгнали». Запомните: вас никто не имеет права выгонять. Такие ситуации требуют от журналиста максимальной корректности, выдержки и воспитания. Не надо опускаться до бранных слов, даже если вас ими осыпают. Но надо показать их в эфире, чтобы люди знали, с кем они имеют дело.

О ТЕМАХ И СТЕНДАПАХ

— Есть для вас плохие и хорошие темы?

Да. Плохая тема — спокойная тема. Плохая тема — культурная тема. Но вообще, иногда бывает, что я делаю сюжет, который на выходе кажется мне «проходным», и потом говорю себе: «Ну, это тема была плохая». Эти мысли сразу стараюсь пресекать, потому что не бывает плохих тем. Бывает нежелание сделать тему хорошо. Бывает отсутствие профессионализма. Потому что если что-то где-то обвалится, обрушится или взорвется, студент-первокурсник тоже может сделать сюжет качественно. А вот сделать с «изюмом», к примеру, подготовку к отопительному сезону либо какую-то скучную конференцию — вот в этом профессионализм. Поэтому надо постоянно над собой работать. Мне не хочется спокойных тем, мне хочется адреналина. Наш директор информационной дирекции ОНТ Анатолий Занкович все время говорит: «Ну что тебя тянет в эту чернуху? Зачем? Почему? Съезди, сделай что-нибудь спокойное». А я не могу. И спасибо моим шефам, что, с одной стороны, не ставят тематических рамок, но, с другой, — уважают пристрастия журналистов. Это очень важно и такой подход есть не везде!

— Если выбирать между командировкой в Сирию и на Кипр?

Выберу Сирию и еще останусь там в свои выходные. Я просто «живу», когда снимаю такие события. Кстати, в Сирии однажды нас даже фактически взяли в плен. Мы поехали в Турцию снимать сюжет про беженцев. И как раз были в городе, возле которого проходила граница с Сирией. Естественно, поехали туда записать стендап, причем абсолютно безобидный. Я стою в поле, говорю: «За моей спиной проходит граница с Сирией. И вот тут совсем рядом маки, а там гранаты...» И тут к нам подъезжает два БТРа, оттуда выпрыгивают вооруженные люди, скручивают нас, волокут в этот БТР. Насколько важно сохранять хладнокровие в таких ситуациях! У меня был опытный оператор Дмитрий Травин, он в крайне напряженной ситуации не выключил камеру и успел скопировать содержимое карты на внутреннюю память. Мы приехали, товарищи с автоматами взяли нашу камеру, начали там ковыряться, оператор с торжественным и горестным лицом демонстративно стер все, что было на карточке, зная что видео сохранилось. «Ну что, мы пошли?» — «Нет, ребят, куда вы пошли? Вас задержали на границе, вы никуда не пойдете». Нюни распускать нельзя! Вечер прекрасен: нас захватили, сидим, ждем большого начальника. А меж тем близится наш самолет в Стамбул, где на следующий день запланирован бизнес-форум.

Тут говорят, что нами заинтересовалась военная комендатура, а это значило, что все уже очень плохо. Приезжает грузовик, нас в открытом кузове под охраной автоматчиков везут куда-то в горы. При этом наш турецкий переводчик ничем не помогал, он постоянно молился и говорил, что нас убьют. Нас продержали почти сутки на железных стульях и не давали ни с кем связаться. Мы граждане Беларуси, мы журналисты, мы находимся тут легально, мы не переходили границу. Но вместо этого наш переводчик говорил им: «Телевизионщики понимают, что очень виноваты, они извиняются...» — а потом начинал плакать.

Потом пришел человек, который говорил по-английски, я попросила дать мне телефон якобы позвонить своей маме. Естественно, позвонила в посольство, успела сказать буквально пару фраз о том, что нас задержали, где мы, что мы — и телефон выхватили. Но, слава богу, наши дипломаты сработали очень быстро, и уже утром нас отпустили. Всю ночь мы просидели на этих железных стульях, нам угрожали, нам говорили, что нас не найдут, а им будет какая-то премия за то, что чуть ли не террористов поймали на границе. Не скажу, что каждый журналист может попасть в такую историю. Но в любой ситуации вы должны сохранять невозмутимость и хладнокровие.

И только позже я узнала, каких усилий дипломатам стоило нас вытащить от турецких военных. А как выяснилось еще потом, стендап я писала практически на заминированном поле. Получается, эти военные нас, по сути, и спасли, потому что мы там просто могли подорваться...

— А если тема все-таки обычная, скучная, как ее сделать интересной?

Всегда, когда думаю, как сделать тот или иной сюжет, представляю какую-то семью. Вот кухня, муж наворачивает борщ, жена лепит котлеты, ребенок играется. И самое важное, чтобы в любой теме, в любом сюжете люди увидели таких же людей как они, а не просто чиновника с узлом от галстука на шее. Важно, чтобы я донесла все, что хочу сказать им, простым языком, чтобы это было понятно с точки зрения какой-то житейской мудрости.

Всегда думаю: вот эту тему надо сделать так, чтобы с одной стороны зритель не сказал: «Да я это уже слышал много раз», — но с другой стороны, чтобы зритель за эти несколько минут оказался полностью в теме. И чтобы он после этого сюжета позвонил бабушке/дяде/свекру/шурину и сказал: «Слушай, я тут по «ОНТ» видел сюжет, ты представляешь…» Стараюсь каждый сюжет сделать так, чтобы там был контент, который потом будут обсуждать вот так, на кухнях. Не из-за желтизны, а из-за того, что это рядом и близко зрителю. Если человек кому-то помог, может быть, рассказ об этом человеке кого-то натолкнет на доброе дело. Если произошла трагедия, она тоже кого-то научит. Стараюсь, чтобы в каждом сюжете, конечно, были драма и конфликт.



— Например, нужно делать сюжет про некое скучнейшее совещание, на котором уснули даже самые стойкие участники. Как это сделать?

Репортер должен видеть детали. Например, сидит 25 человек, всем скучно, все засыпают. Но всегда можно найти какую-то зацепку. Возможно, кто-то пришел в слишком ярком галстуке. Почему бы не подойти к министру, который придет на совещание в аксессуаре канареечного цвета, и спросить: «Вы, наверное, сегодня в очень хорошем настроении, у вас такой яркий галстук?» 99% людей, какими бы они ни были закомплексованными, грустными и серьезными, улыбнутся. Все, вы уже расположили к себе собеседника. И он обязательно скажет что-нибудь: «Что увидел, то и надел». Или: «Да, знаете, вот такое хорошее настроение». И если камера работает, это обязательно надо показать, какого бы ранга ни был человек. И уже от этого можно отталкиваться: «Все участники чувствуют себя легко и комфортно, потому что все хорошо знакомы с обсуждаемым вопросом. Они даже не соблюдали деловой дресс-код, потому что встреча, по сути, дружеская». То есть можно пробовать задавать самые неожиданные вопросы — и на этом можно играть как угодно.

Смотрите на картинку, но смотрите именно глазами зрителя. Если вы, глядя на видео, замечаете, что на симпозиуме все вот-вот уснут, значит, то же видит и зритель. И вы должны это обыграть. Первая ваша фраза может быть чем-то из разряда: «Только на первый взгляд может показаться, что участники этого совещания уснут буквально через минуту. На самом деле…» — и уже пошли прыгать по деталям.

— Как из увиденного выделить главное и вместить это в несколько минут эфирного времени?

Я всегда говорю о том, что, если ты возвращаешься со съемок, и у тебя коллеги и друзья спрашивают: «Ну что там было?» — вот то, что ты рассказываешь им, это обязательно должно быть в сюжете. Даже если это кажется несерьезным, слишком смешным, не соответствующим статусу события. Но это зацепит. К примеру, поехали на открытие выставки. Казалось бы. А вы приезжаете и видите, как хранительница коллекции прихорашивается перед зеркалом — значит, для нее это не рядовое событие. Видите, как картина вот-вот упадет, но ее в последнюю секунду поддерживает кто-то из смотрителей музея. Об этом надо рассказать. Эти факты доказывают, что произведения искусства ценнее, чем то, что было напечатано полторы тысячи афиш. На этих деталях и надо рассказывать, потому что именно так сюжет и запоминается. Когда человек посмотрит материал с открытия этой выставки, он вряд ли скажет: «Какой был шикарный пейзаж!» Не так много у нас искусствоведов. А вот: «Слушай, там одна картина чуть не свалилась, а человек ее поймал, представляешь». Это значит, что событие уже зацепило.

Я про то, что нет событий, где нельзя заприметить каких-то интересных деталей. Таких событий нет, не было и не будет. Везде можно увидеть какие-то нюансы, и из этих нюансов, как одеялко, и составляется ваш материал. А деталями может быть все что угодно. Самая-самая мелочь может говорить о событии больше, чем любой официальный комментарий.

— Что для вас важно в стендапе?

Только сейчас понимаю, что молодость — не всегда хорошо, с точки зрения появления в кадре. Потому что опять же тебе должны верить. Не то, что верят только журналисту с седыми буклями на голове, ни в коем случае. Но ты должен выглядеть в хорошем смысле взросло, чтобы тебя воспринимали всерьез.

— А то, с какого раза записывается стендап, имеет значение для журналиста?

Конечно, бывают ситуации, когда у тебя есть только один дубль. Скажем, если хочешь записаться на фоне прибывающего поезда, садящегося самолета. Здесь только один дубль. И в принципе надо стараться писать с первого дубля, потому, что если ты набьешь на этом язык и выдержку, то, когда у тебя не будет шанса, кроме как записать в эту секунду, ты реализуешь эту возможность.

А бывают другие ситуации. Когда есть время записать сколько угодно дублей, но нет физической возможности. Например, этой весной мы с оператором Дмитрием Буем снимали фильм про Полесье. И когда начались уже паводки, мне нужно было показать, насколько глубоко зашла вода. Был только один дубль. Нам никто не мешал, но, если я захожу в воду и намочу одежду сразу, я уже не смогу начать заново, потому что видно: гардеробчик-то подмок. Плюс это был какой-то дикий холод. Но опять же, когда ты входишь в кадр, ты забываешь обо всех этих нюансах, что тебе холодно/жарко/неудобно/больно. Ты об этом всем вспоминаешь, только когда выключается камера. Это действительно так. И я могу сравнить слово «работаем» с каким-то обезболиванием или гипнозом. Дайте мне по голове, я отработаю в кадре, а через минуту буду рыдать: «Как же мне больнооо!»



— Как сделать хороший стендап?

Если для вас показать себя в кадре — это необходимость, не пишите стендап. Не надо писать стендапов ради стендапов. Зритель не глупый, зритель сам все увидит. Как мне видится, задача стендапа — обратить внимание зрителя на то, что он, возможно, не видит по тем или иным причинам. Скажем, произошла железнодорожная катастрофа. Зрители видят развороченный состав, людей, которые стараются устранить эту трагедию, покорёженные рельсы. Но они не могут видеть каких-то деталей. Только вы, подойдя в стендапе к рельсам и показав, что вот здесь, видите, не хватало какой-то части или здесь было подложено что-то, что помешало движению поезда. Вот эта деталь, на которую вы всегда должны обратить внимание.

Если вы рассказываете про паводки, значит вы должны влезть в воду. Если вы рассказываете про страшный пожар, вы должны стоять рядом с этим пожаром. И вы должны делиться своими ощущениями со зрителем. Если вы стоите возле огня, зритель увидит, что вас реально бросает в пот, потому что рядом с вами пламя. Только так вы завоюете право доносить свое восприятие и свое ощущение от того или иного события. Только если человек видит, что вы сами там были, вы это пережили, вы это прочувствовали, вы со всеми поговорили. Если вы пишите стендап на горящих торфяниках, вы должны взять землю в руки и сказать: «Землю сложно держать, потому что она горячая, здесь очень жарко. Но вот обратите внимание, как работают спасатели, которые вообще непонятно как дышат».

— Журналисту в кадре стоит быть нейтральным или все-таки показывать свое отношение к событию?

Не надо стесняться эмоциональности. На самом деле каждый минус, который сначала кажется минусом, как потом оказывается это бОльший плюс, чем запланировано. Потому что если вы во время того же горения торфяников запинаетесь, это хорошо — вы живой человек, зритель не хочет видеть каменных звезд с железным лицом. Если вы начинаете сбиваться, лучший вариант сказать: «Вы знаете, настолько жарко, что даже воздуха не хватает, тяжело дышать и разговаривать». Зритель должен видеть, что вы делитесь с ним.

Когда мы освещали Чемпионат мира по хоккею, так получилось, что у меня было несколько прямых включений в один день. И к последнему уже сел голос, а заменить некем, потому что поздний вечер. Я не стала делать вид, что прекрасно говорю, а это вам, зрителям, что-то почудилось. Честно сказала с самого начала: «Извините за севший голос. Я так болела за нашу команду, что маленько осипла». Со зрителем надо разговаривать, с ним надо делиться. Он должен видеть тебя таким же человеком, как он, человеком из соседней квартиры, из соседнего двора. Только тогда тебе будут сопереживать.

Поэтому в стендапе самое важное не монотонная начитка и не «не сбиться». Ты показываешь себя в кадре, поэтому главное, чтобы увидели тебя во всем этом винегрете ощущений, эмоций от того, что ты рассказываешь. И, конечно, ты должен быть очень уверен в себе и взвешивать каждое свое слово. Это обязательно. Появиться в кадре только чтобы появиться — это, наверное, не в новости.

О КОМАНДНОЙ РАБОТЕ

— Бывали случаи, когда операторы на съемках отказывались работать или делали это без энтузиазма?

Насчет «энтузиазма» — сейчас понимаю, каким же профессиональным счастьем стала работа с операторами ОНТ! Можно перечислять практически весь штаб наших «укротителей расфокуса», но прежде назову Дмитрия Буя. Это человек, который готов работать в любой ситуации, круглые сутки (и это в буквальном смысле) и, что самое важное, делать это с огнём в глазах, с настоящим кайфом. Кстати, нашего мэтра Ивана Скоринова мы совсем недавно проводили на пенсию, а ему, к слову, было за 80! Конечно, всякое бывает... Но здесь важно понимать, что именно от оператора зависит качество вашей работы. И он должен знать, что его желания уважают. Вы, безусловно, можете встать в позу, но оператор вам так и снимет, так же как вы и станете в позу. Всегда нужно договариваться. Потому что завтра уже у вас может быть плохое настроение.

— Как найти общий язык с оператором во время съемок?

Оператор должен быть на съемке в хорошем настроении и с желанием работать. Потому что иначе это скажется на качестве материала. Естественно, нужно помнить, что журналист — старший съемочной группы. Но ни в коем случае нельзя быть самодуром. Оператор, как и водитель, должен быть сыт, счастлив и доволен. Поэтому не надо считать, что с вас свалится корона, если вы лишний раз поинтересуетесь, может быть, ему нужно попить кофе, остановиться, передохнуть. Да, его не покажут по телевизору, но если он плохо снимет вас, то вас плохо покажут по телевизору.

Мне приходилось иногда повысить голос, но давайте не будем забывать, что журналисты тоже не подарок и мы можем вывести операторов из себя тем, что нам, девочкам, кажется, что не так лежат волосы, что мы получились не с тем цветом лица. И что снял он плохо один план, несмотря на то, что остальные 200 он снял хорошо. Мы тоже все со своими подвыподвертами, которые им, как мужчинам, все-таки чаще удается стерпеть.

— А когда съемки закончились?

Оператор должен знать, что к его продукту отнесутся бережно и уважительно. Ведь дальше он уже не может никак повлиять на процесс. Именно от журналиста и видеоинженера зависит, как будет представлена его работа, по которой его будут оценивать. Это я могу поставить себя в кадре так, как мне нравится. И с таким же пиететом журналист должен относиться к картинке. Вы должны каждый план просто на блюдечке с золотой каемочкой подать зрителю. Потому что каждый план оператора был продуман, каждый план был выставлен. Как лучше снять, где сделать панораму, поиграться фокусом, где сделать еще что-то... Если мы ведем речь про 100 планов — это 100 маленьких усилий. Я уже молчу о том, что, как правило, треть материала отправляется в корзину, потому что все снимают с запасом. И вы должны сделать так, чтобы каждое усилие оператора было сделано не зря. Не потому, что вам с ним дальше работать. А потому, что это будет нечестно. Вы же можете переписать свои тексты, исправить что-то на монтаже, взять дубль стендапа, где вы посимпатичнее, а он все отдал и уехал дальше на съемки. И надо с большим уважением относиться к тому, что делает оператор. Потому что если вы скажите видеоинженеру: «Налепи что-нибудь, а я пошел домой», — в следующий раз вам так скажет оператор и он будет абсолютно прав и несправедливо будет на него обижаться.

Текст журналиста ничто без качественной картинки. Текст без картинки — это радио. Телевидение — это текст и картинка. И то, и другое несет абсолютно равную ценность и равный вес. Думаю, что ни один оператор, если поймет, что вы бережно относитесь к его работе и увидит, что вы сделали максимум, чтобы выгодно преподнести все его старания, никто вам после этого не скажет: «Я устал, я не хочу с тобой ехать, у меня через два часа заканчивается рабочий день». Не говорю, что у меня это так и я сама «корректность». Нет, я тоже живой человек и могу сорваться. Да, мне потом стыдно, но я могу очень сильно сорваться.

— Если конфликта все же не удалось избежать?

Главное, чтобы внутри съемочной группы все было гармонично и не оставалось каких-то невысказанных претензий. Все, что случается на съемках, остается на съемках — вы все должны обсудить внутри съемочной группы. Не надо улыбаться, говорить оператору: «Спасибо за работу», — и потом идти жаловаться начальству на то, что он вас плохо снял или отказался что-то делать. Нет, есть, конечно, вопиющие случаи и тут вопросов нет, когда вы не пришли к пониманию. Но не надо выносить внутренние конфликты. Съемочная группа — это маленький мир, это семья пускай на день, на час, на два часа. Но вы работаете в одной связке. И если у вас есть какие-то претензии, их нужно обсуждать.

Все мы люди творческие. Даже водители на телевидении творческие люди. А операторы тем более. Ни в коем случае нельзя делать ничего за спиной. Телевидение — это команда. И если вы не будете относиться с уважением к уборщице, которая работает и каждый день создает настроение, так необходимое вашему вдохновению тем, что наводит чистоту, вам, по-моему, нечего делать в команде. Потому что убери одно звено, о котором вы можете даже не знать, весь ваш прекрасный талантливый сюжет перестанет существовать, он просто в эфир не выйдет. Поэтому команда на телевидении — это все.

Оператору может быть так же некомфортно. У него есть свои проблемы и их надо уважать. Уважать его право на личное время, право на личное пространство. И если нужно переработать, а это часто бывает, вам нужно все это объяснять. Нет, можно, конечно, сказать: «Так, мы идем снимать, и это не обсуждается». Он тебе снимет. Но вы работаете в команде и он должен понимать, зачем он это снимает.

О СЛАВЕ И ПРОФЕССИОНАЛЬНОМ ВЫГОРАНИИ

— Тележурналистика — это путь к славе?

Ни в коем случае нельзя приходить работать с мыслью, что ты хочешь засветиться на телеэкране. Этим уже никого не удивишь, сейчас каждый человек может взять мобильный телефон и сделать себя звездой. Просто сделай блог на YouTube, и ты уже звезда, и тебя будут узнавать больше, чем если бы показывали по телевизору. И ни в коем случае нельзя приходить в уверенности, что ты уже все знаешь и все можешь.

Говорят, журналист — дилетант во всем. Но с другой стороны, он хоть по чуть-чуть, но и разбирается во всем. Твой сюжет смотрит человек, у которого есть ученая степень, и тебя в то же время смотрит бабушка Мария Афанасьевна в какой-нибудь далекой деревне. И ты должен объяснить так, чтобы не было совестно перед одним и было понятно другому. Ты должен выглядеть так, чтобы в тебе видел своего и один, и другой. Вот это сделать очень сложно.

— Если у каждого есть возможность завести свой видеоблог, стать популярным и узнаваемым, зачем тогда идти работать на телевидение?

На YouTube, если речь о блогах, ты сам себе редактор. Все-таки на телевидении информация проходит контроль в несколько ступеней. Я не смогу выйти в эфир, говоря то, что мне просто захотелось. Эту информацию проверят, ее отфильтруют. Я сейчас говорю не про цензуру, а про адекватность этой информации, фактическую наполненность. Не всегда в блоге на YouTube ты видишь лицо человека, который рассказывает тебе о новой косметике, о том, как оформить подоконник в гостиной, либо излагает свой взгляд на политическую обстановку в той или иной стране. На телевидении ты видишь лицо этого человека. Когда я появляюсь в кадре, понимаю, что сейчас, грубо говоря, за каждое мое слово отвечает и телеканал, который я представляю. Это дополнительная ступень ответственности. Это очень важно, потому что совсем по-другому заставляет человека относиться к информации. Не говорю, что все, кто делает блоги, люди несведущие и необразованные, ни в коем случае. Но я думаю, все согласятся, что там действительно нет множества этих ступеней ответственности.

Многие говорят, что телевидение вымрет. Мне так не кажется! Естественно, телевидение уступает в оперативности, потому что блогер может снять что-то на мобильный телефон и тут же это выложить. Да, это плюс. Но с другой стороны, мы изучим 10 мнений, видео снимет опытный оператор, который покажет самые выгодные ракурсы того или иного события, красиво смонтирует видеоинженер. Это можно сравнить с едой. Когда ты приезжаешь в ресторан фастфуда, и тебе подают гамбургер за 2 минуты. И когда ты можешь прийти в более солидный ресторан, подождать свое блюдо 15 минут, но ты знаешь, что оно будет полезное, качественное и ты им насладишься.



— Нужно ли журналисту стремиться к славе и узнаваемости?

Это недурственный бонус. Но я считаю, что, если для журналиста известность — это самоцель, мне кажется, это не совсем про нашу работу. Хорошо, когда узнают твою манеру, хорошо, когда зритель тебя уважает. Когда люди скажут: «Вот случилось событие, интересно, а как бы конкретно этот журналист подал эту информацию? Нам интересен его взгляд». Узнаваемость именно позиции и твоего стиля гораздо круче, чем то, что тебя узнают чисто по твоему лицу. Лицо — это оболочка. А мы несем какие-то свои суждения. Если они находят отклик, если твой материал потом обсуждают на кухне, для меня это гораздо более престижно и важно, чем то, что со мной захотят сфотографироваться или подойдут в кафе и попросят автограф.

— Были такие случаи?

Были. Не буду врать, что их было много, но мне каждый раз очень неловко, я же не Филипп Киркоров, в конце концов. Конечно, если человек говорит: «Вот вы делали такой-то материал, и я вас за это уважаю», — для меня это лучшая награда. Помню, был случай, когда я ехала в такси и попросила водителя скорректировать маршрут. А он вздрогнул. Говорю: «Я вас напугала?» — «Нет, я знаю ваш голос. Откуда я знаю ваш голос?» — «Я работаю на телевидении, возможно, вы меня слышали» — «Да-да-да, моя жена смотрит новости, точно, я вас там слышал».

А иногда узнаваемость нам может навредить. Когда ты делаешь какой-то материал и не должен афишировать, что ты журналист, если это журналистский эксперимент. На «ОНТ» есть цикл специальных репортажей «Репортер», мы делали фильм о попрошайках, людях, которые просят якобы на лечение детей, на самом деле в большинстве случаев это были мошенники. Я переодевалась в какие-то обноски и стояла просила милостыню. Конечно, если бы у нас был настолько распиарен медийный рынок и журналистов, которые появляются в кадре, узнавали бы на улице, все бы провалилось. Поэтому бывают ситуации, когда хорошо, что нас не узнают. Пускай узнают ведущих, они же лицо программы. Для меня важно, чтобы узнавали мою манеру и мою позицию.

— С годами работать становится проще или сложнее?

Мне было проще работать 8-10 лет назад.... Но я говорю именно «проще», гораздо интереснее — сейчас. Потому что когда ты только делаешь первые профессиональные шаги — не так сложно открывать в себе новые грани. Но когда я получила «Телевершину» в 26 лет, честно скажу, у меня не было особо фееричной радости, потому что я поняла, что сейчас мне будет очень тяжело перепрыгивать свою голову. На тот момент мне казалось, что все, что могла, я уже сделала. И каждый мой материал — это борьба с самой собой. Написать какую-то фразу как я делала миллион раз или подумать и написать что-то другое? Думаешь: вроде бы оно уже закатано, оно уже точно сработает. Но все равно копаешься в каких-то своих резервах, пытаешься поднять свой потолок выше и сделать лучше, сделать креативней. Для себя, прежде всего.

— Когда стоит уходить из профессии, на ваш взгляд?

Считаю, что журналист должен уходить из профессии, когда он поймет, что снял свой лучший фильм или свой лучший сюжет. Я в себе чувствую какие-то творческие силы, когда смотрю свои репортажи и понимаю, что где-то я чуть-чуть не дожала, где-то может быть лучше. И пока я вижу, что люфт для маневра еще есть, — это ощущение дает мне силы двигаться вперед. А когда я пойму, что сняла свой лучший репортаж или свой лучший фильм, можно сворачивать провод от микрофона и уходить.

— Что посоветуете начинающим журналистам и тем, кто уже давно в профессии?

Начинающим. Я бы посоветовала читать больше книг, просто чтобы понять, как сформировать свой собственный стиль. Смотреть хорошее документальное кино, чтобы понять, что самый, казалось бы, не значащий звук дождя, рев мотора, может сказать больше, чем человек с какими-то большими чинами и высокими званиями. Не бояться обращаться за советом и знать, что в 99% случаев старшие коллеги всегда помогут. Но, наверное, взвесить все за и против, прежде чем идти в эту профессию. Да, очень легко втянуться, но человек должен понимать, что вся его жизнь будет перестроена. Вся его жизнь будет проходить на работе. Потому что даже если он будет находиться дома, в кино с друзьями, на вечеринке у родственников, он все равно будет находиться на работе. И понадобятся годы, чтобы научиться это разделять. Небезразличному журналисту приходится сделать усилие и провести работу внутреннюю, чтобы не пропускать многие ситуации через себя, чтобы оставлять их за пределами своего дома, чтобы оставлять за пределами разговоров с родителями.

Должны понимать родные, что если их муж/брат/ребенок говорит в 12 ночи: «Я на монтаже», — это не значит, что он проводит время с какой-то роскошной дамой, он действительно на монтаже. Не потому, что ему так дорога работа, а потому, что от его сюжета может очень многое зависеть. Для людей стресс — появиться на экране. И нужно думать наперед: после выхода этого материала моему герою позвонят все его знакомые. И от тебя зависит скажут они: «Ну ты дал! Так круто! Ты говоришь здорово». Или скажут: «Слушай, а в жизни ты как-то выглядишь лучше и говоришь поинтереснее». Это зависит только от журналиста.

Опытным. Почаще завидовать самим себе, потому что это действительно нужно. Если профессия кажется себя изжившей, скучной, неинтересной, вспомните о том, что мы не сидим в офисе с 9 до 6. Что у нас происходит такое количество встреч, которые мы проживаем за год, сталкиваемся с таким количеством людей, с которым некоторые люди не сталкиваются за полжизни. Благодаря командировкам мы видим столько стран, сколько люди за жизнь точно могут не увидеть. Да, иногда все это приедается. Но мне кажется, нужно чаще вспоминать о какой-то романтике этой профессии. Потому что мы же по-другому уже не можем.

Если надо открыть второе дыхание, может, стоит раскопать свои самые ранние материалы?.. Посмотреть на них и, с одной стороны, увидеть, как у тебя 10-20 лет назад горели глаза, какой ты был счастливый, вспомнить это состояние того, что ты наконец-то в медиа, ты в кадре, что ты журналист, что ты можешь назвать себя репортером. С другой стороны, глядя на это понять, как ты вырос за эти годы. Вот по-доброму улыбнуться над своими первыми сюжетами, сказать: «Как я мог так выглядеть? Как я мог так говорить?» — еще показать друзьям и посмеяться. Понять, какой ты совершил рост и более того оценить свою работу благодаря тому, что ты этот рост увидел. То, как ты рос, видели все твои зрители, ты прошел этот кусок жизни вместе с ними, они все это видели. Какая еще работа даст тебе это ощущение? Надо вот это все понять, осмыслить, оценить и решить, что через 10 лет ты обязательно посмотришь свой сегодняшний репортаж, чтобы точно так же посмеяться и сказать себе: «А я стал круче, и получится у меня еще больше!»

На данном изображении может находиться: 1 человек, сидит, стол и в помещении

Вернуться на главную страницу.

Recent Posts from This Journal