?

Log in

No account? Create an account

n_evlushina


Наташа Евлюшина журналист, тексты на заказ


Previous Entry Share Flag Next Entry
Ольга Осадчая: В «горячую точку» я готова лететь даже в свои выходные
n_evlushina
Потому что журналистика — это действительно дело моей жизни

Интервью из цикла «Чернила: сборник журналистских историй от мастеров слова»
автор Наташа Евлюшина
октябрь 2018 г.

У мира всегда две стороны. И каждая из них имеет право на жизнь. Каждая мысль, каждый поступок, каждый герой, каждый путь — все имеет право на жизнь. Задача журналиста не осуждать мир, а принять его таким, какой он есть: со всеми бедами и невзгодами, со всеми победами и взлетами, со всеми плюсами и изъянами. Ведь даже в самом плохом можно найти и что-то хорошее, если знаешь, с какой стороны посмотреть. И раз за разом открывая этот мир заново для своего зрителя, так важно научиться оставаться собой и сохранять свою Вселенную внутри себя. Репортер телеканала «ОНТ» Ольга Осадчая с микрофоном в руках прошла огонь, воду и прожила сотни судеб героев своих репортажей. Она дышит «горячими» темами и не боится оказаться под пулями. Но вот душу все же бережет, потому что журналистское сердце человечнее, чем кажется, и именно оно нуждается в «бронежилете».



О ВЫБОРЕ ПРОФЕССИИ И ОБРАЗОВАНИИ

— Ольга, помните тот момент, когда вы решили стать журналистом?

Помню, потому что это не было решение, которое долго созревает-созревает и потом вдруг вызревает. Это был день, когда случилась трагедия в Нью-Йорке: террористы атаковали башни-близнецы — 11 сентября. Увидела новости по телевизору, посмотрела и подумала: «Мир об этом узнал именно благодаря репортерам...» Тот момент стал той искрой, которая меня зацепила, и уже потом разгорелась. В 11 классе, когда нужно было принимать решение, я поняла, что журналистика — единственная сфера, которой мне хочется посвятить жизнь. Другими вариантами были патологоанатом либо хирург. Но биология еще на старте подкачала, поэтому все-таки журналист.

— А как родители отнеслись к выбору профессии?

Папа был категорически против журналистики. Он хирург и на тот момент уже достаточно долгое время жил в Ирландии. Считал, что это не женская профессия. Видел меня юристом либо учителем, потому что это спокойно, надежно, может быть, в случае с преподаванием не совсем прибыльно, но для девушки самое то. Еще он говорил мне такую вещь: «Ты понимаешь, что журналистика — это как спорт? Сколько людей тренируется, пытается достичь каких-то результатов, а известными становятся раз-два-три. Тут то же самое. Ты можешь впустую потратить всю свою жизнь». Как я ни объясняла, что нет у меня мечтаний, чтобы в очереди за булками кричали: «Да это же она!!!» — папа огорчился, но в желании лучшего для своего ребенка я могу его понять. А мама сразу позволила выбирать, спасибо ей большое за это.



— К поступлению на журфак готовились?

Получилось все очень смешно, и это сейчас я понимаю, что вообще чудом поступила. Лишь незадолго до вступительных экзаменов узнала, что для поступления нужны публикации в СМИ. Я написала две маленькие заметочки с указательный пальчик в Витебскую газету. К своему стыду, даже не помню, о чем они были. А когда приехала поступать и увидела людей с огромными папками, мне стало стыдно. Подумала: «Куда я иду? Люди же пишут с подгузников! А я?» Сразу спрятала за спину свои две заметочки, ну, думаю, раз уж приехала, все равно пойду поступать.

А дальше вообще ситуация, что называется «всех нас ведет случай». При подаче документов стояло определенное количество столов, и за ними сидели уже нынешние студенты, которые регистрировали абитуриентов. Я увидела девушку, которая училась со мной в одной школе в Витебске, мы толком не общались, но были знакомы визуально. Она махнула мне рукой, подхожу, говорит: «Куда ты идешь?» — «На факультет журналистики» — «На какую специализацию?» — «Какую еще специализацию?» Я была настолько не подготовлена, что даже не знала, что можно идти на печатные СМИ, радио и телевидение или международное отделение. И тут она говорит: «Оля, только радио и телевидение» — «Хорошо, давай». Так я и оказалась в группе аудиовизуальных СМИ.

— Получается, что и маленькое количество публикаций не помешало поступлению?

До сих пор не знаю, что меня выручило. Может быть, то, что после школы был высокий средний балл. Может, сочинение оказалось недурственным. Но, да, количество публикаций абсолютно не повлияло. Вот и не верь после такого в высшие силы. Меня будто кто-то за шиворот взял, привел поступать и дверь еще подпёр, чтобы вариантов не было. Журналистика оказалась не просто делом, а страстью моей жизни! Хотя, даже немного неловко. Люди перед поступлением годами писали статьи, обивали пороги редакций газет, подростковых изданий. У меня всего этого не было.



— То есть вы только на журфаке узнали, что это вообще за профессия?

Спасибо бабушке, которая с детсадовского возраста приучила смотреть новости. Еще в хит-параде моих 90-х были «Поле чудес» и «Криминальная Россия» на «НТВ». Но, по сути, это все мои самостоятельные «институты». Не стала бы ругать журфак, его и так многие критикуют, но все же не в БГУ я поняла, что это за профессия... Что это за профессия я узнала, только когда начала работать. Но вот в чем однозначный плюс журфака — там студентов «начитывают». Мы штудировали солидные объемы художественной литературы. И что еще было очень полезно — вели литературные дневники. Вот это бесценный опыт. Кто сейчас после прочтения книги (пусть она окажется хотя бы не электронной) будет вести литдневник? А на журфаке мы это делали и в процессе учились подмечать главное — ты читаешь сотни листов, а должен изложить суть на нескольких, вычленить только основное. То же самое сейчас происходит у нас и в профессии: есть событие, есть десятки интервью, а тебе нужно уловить главное и рассказать это в 2-3 минутах. Вот этот навык отчасти и дал журфак. Но, конечно, были и другие «полезности».

— А чего не хватало на журфаке?

Конечно, не хватало практики. По-хорошему завидую нынешним студентам, у которых есть телестудия. Но что железно дает журфак — это возможность прийти на практику, по сути, на любой телеканал и в любую редакцию. Это действительно очень здорово, и в свое время мне очень помогло. Но все-таки теоретическая часть образования перевешивает. Мне кажется, в программе обучения будущих журналистов нужно делать упор именно на практику. Ведь, даже выйдя с журфака с красным дипломом, я была бы абсолютно профнепригодна к работе на многих телеканалах. Просто потому, что знала бы многие вещи лишь теоретически, но мы же работаем не в научной лаборатории. Все, что написано в книгах, — прекрасно, но я не смогу выехать на интервью и действовать профессионально в какой-то форс-мажорной ситуации, опираясь только на конспекты и методички. Как бы я работала в «горячей точке»? С учебником под мышкой? «Подождите, на какой странице было написано, кто кого должен прикрыть: журналист оператора или оператор журналиста? Остановите беспорядки, я сейчас посмотрю».



— Часто будущим журналистам советуют получать другое образование: экономическое, юридическое. А уже потом идти учиться писать и снимать. Вам какой подход ближе?

Я считаю, что сначала все-таки нужно идти на журфак. А уже потом, когда понимаешь, что хочешь специализироваться в экономике, делать материалы о праве, о сельском хозяйстве, — несомненно, стоит расширять свои горизонты. Журфак, кроме прочего, дает и возможность общаться с практикующими журналистами. А если отправиться на экономический факультет, да, можно стать крутым экономистом. Но за редким исключением, если нет знакомых из той же телевизионной сферы, ты не сможешь задать вопрос человеку, который всю жизнь связан с цифрами: «Слушай, а как уговорить на интервью героя, у которого в ДТП погиб ребенок?»

О ПОИСКЕ СВОЕГО МЕСТА

— Что для вас было важнее: хорошо учиться или уже работать во время учебы?

Три раза меня пытались отчислить, потому что я слишком много работала во время учебы...
После первого курса, как и все студенты, проходила практику на малой родине — поехала на Витебское областное телевидение. Пришла в июне, хотя практика начиналась в сентябре, с очень прагматичным расчетом: учеба только закончилась, чтобы не расслабляться, быстро отстреляюсь, а в сентябре буду отдыхать. Но меня так затянуло, что все лето, а потом еще и сентябрь, провела «в телевизоре». До сих пор помню взгляды людей во время первого опроса, когда оператор, убеленный сединами, учил меня держать микрофон. Даже не пересматриваю свои первые сюжеты, вообще не представляю, как их можно было выпустить в эфир. Когда практика закончилась, я поняла, что по-другому уже не могу: без съемочного процесса, без монтажей, без какого-то эфирного цейтнота — не могу без новостей!

На втором курсе у нас был преподаватель-практик с «СТВ». Я подошла к нему и попросила: «Вы же работаете на «СТВ», я бы очень хотела попробоваться. До сих пор помню, что он мне ответил: «СТВ» — не место для студенческих экспериментов». И вот тогда я решила, что всем назло туда попаду. Огромное спасибо за поддержку завкафедрой Вячеславу Булацкому, который даже студентку-второкурсницу смог так «прорекламировать» шеф-редакторам, будто к ним на практику направляют телевизионного мастодонта. Наверное, Булацкий своим профессиональным чутьем на тот момент лучше, чем я, понимал, что без телевидения мне уже никак... Правда, обещание не прогуливать лекции из-за работы, каюсь, не сдержала. В общем, не буду врать, что пришла — и мэтры, посмотрев мои сюжеты, подбрасывали кассеты в небо. Мне помогли открыть дверь на «СТВ», но дальше только от меня зависело — не захлопнется ли она с обратной стороны.



— Каково это — девочкой-второкурсницей оказаться на республиканском телеканале?

Как сейчас помню: 6 февраля 2006 года. Я села в уголочек ньюсрума с книжечкой, по-моему, это был «Раковый корпус» Солженицына. Сижу, читаю, думаю: «Я на «СТВ», я молодец». Подходит мой куратор Вера Приходько и говорит: «Оля, вот сюжет, вот тебе полчаса — с тебя пять вариантов подводки» — «Как? Что? Что это такое?» — «Ты не знаешь, что такое подводка? А чего ты сюда пришла?» И я поняла, что просто не будет.

Вера могла позвонить мне рано утром в субботу и спросить: «Где ты?» — «Я сплю» — «А, ты спишь? То есть тебе нужны выходные? Да-да, я понимаю, то есть тебе не нужно работать, тебе нужно отдыхать. Всего хорошего». Она «разносила» мои тексты, причем, очень громко, на всю корреспондентскую. Это был мой первый такой конкретный учитель.

Знаю, через такие жесткие условия прошли многие журналисты, которые сейчас успешно работают и которые состоялись в профессии. И мне кажется, это то, чего не хватает сегодня в отношении ко многим стажерам. Им сейчас, с одной стороны, легче, с другой — сложнее. Легче, потому что их так уже никто не кошмарит, как наше поколение. А сложнее, потому что для меня это была очень хорошая школа. Когда тебе говорят: «Ты написала пять вариантов подводки?» — «Нет, не могу выдумать один» — «Так зачем ты пришла?» — и я думаю: «Действительно, зачем я пришла?»

— Пробовали попасть на другие телеканалы?

Да, я поработала на «СТВ» где-то год и уехала в Москву. Там очень долго ломилась на «НТВ», звонила главному продюсеру, вконец достала его, и меня пригласили попробоваться. Испытательный срок проходила в службе международной информации, не один месяц писала по несколько сюжетов и видеоинформаций в день «в стол», потом попала в службу утренних новостей. После такого опыта я стала абсолютно другим журналистом, который перестал бояться незнакомых тем. От этого отучили просто наглухо, и за это большая благодарность «НТВ». Именно там мне придали больше уверенности в себе, хотя, я была очень слабым текстовиком и прекрасно это понимала. Но все равно вернулась назад, в Минск, потому что просто поняла, что Москва — совершенно не мой город.

Вернулась обратно на «СТВ», и с 2007 года началась моя активная работа. Очень благодарна Людмиле Ковалевой, она была замгенерального. Ее подход многие называют жестким, а я назову его справедливым. Потому что, когда мне казалось, что я чего-то не могу, с ней понимала, что просто нет вариантов: либо ты делаешь это по максимуму, на разрыв, либо ты умер — все, третьего быть не могло. И так понемногу поднималась личностная профессиональная планка. Казалось, вчера в полуобмороке выходила в первый в жизни прямой эфир, а сегодня — опа — за день их было 12, и не то что не бьешься в конвульсиях, а даже наслаждаешься, когда в наушнике слышишь команду режиссера: «Работаем!» Она учила нас всматриваться в детали — то, чему должен учить журфак.



— Почему вы выбрали именно новости?

Люблю скорость! Но в новостях, конечно, главное — не только рассказать первым, а рассказать первым так, чтобы зритель понимал: узнал о том или ином событии всё до последнего чиха. В жанре новостей можно сочетать все: и смех, и слезы, и истории. И каждый сюжет — дотошная проверка фактов, цифр, поиск баланса между мнениями. Если мне предложат сделать пять репортажей в спокойном режиме на тему выращивания георгинов или, к примеру, какие гардины повесить в гостиной — для меня это будет пытка, несмотря на то, что я буду снимать в тепле, и еще наверняка кофе нальют. А если мне скажут: «Оля, надо поехать в определенную страну, там сейчас беспорядки, уже много жертв и это очень опасно», — я готова лететь даже в свои выходные. Ни в коем случае не умаляю достоинства моих коллег, которые делают материалы в развлекательные программы. Но для меня снять такой сюжет очень сложно, вряд ли получится что-то сносное.

— А были такие эксперименты?

Нет, в развлекательных проектах я не работала ни одного дня. Мне приходилось делать что-то на культурную тематику, но, как шутили мои коллеги, я и там пыталась найти какой-то треш. Однажды нужно было сделать сюжет про премьеру в театре. Так я ходила и смотрела, нет ли предпосылок к тому, что обвалится сцена либо часть декораций придавит главного героя. На «ОНТ» есть культурный обозреватель Александр Матяс, и я преклоняюсь перед тем, как он умеет делать материалы на культурные темы, я так не смогу никогда. Аплодирую стоя! Просто каждый должен заниматься своим делом. Мое — это, скорее, трагедии, сложные эмоционально и психологически темы.



ОБ ОПАСНОСТИ ПРОФЕССИИ И «ГОРЯЧИХ ТОЧКАХ»

— Журналист — это опасная профессия?

Каждая профессия опасна. Библиотекарю может упасть том «Войны и мира» с верхней полки. Журналист — не опаснее лесоруба, наверное. Смотря чем вы занимаетесь. Я очень верю в случай, поэтому еще и жива... Жизнь меня очень помотала по разным «горячим» командировкам. Это были и Косово, и Майдан, и Нигерия, и беспорядки в Турции, в Греции. В разном состоянии я оттуда возвращалась. Майдан завершился достаточно позитивно, всего лишь вывихнула плечо, упав с баррикады (это без сарказма). В Турции надышалась слезоточивым газом, потом две недели не разговаривала. На одних беспорядках был то ли вывих ноги, то ли растяжение — ну, похромала две недели, чего уж там. Это все ерунда.

— В такой непростой ситуации о чем должен думать журналист, прежде всего, если не о своей безопасности?

Если мы говорим о телевизионщиках, то каждый журналист должен помнить, что он отвечает за оператора. Все, что видит оператор, — глазок камеры. И если там стреляют, пока оператор снимает, вы должны стать своей спиной к его спине, быть его глазами, ушами и всем остальным. Иначе вы права не имеете ехать на беспорядки и нести ответственность за другого человека. Вы всегда должны чувствовать грань между тем, что вы хотите показать, и тем, оправдано ли это с точки зрения риска, прежде всего не вашего. На себя мне может быть сколь угодно плевать, но я всегда должна помнить: как я буду смотреть в глаза жене/матери/ребенку оператора, если я вернусь, а он нет.

У нас были разные ситуации, когда мы летали с Андреем Новгородцевым на Майдан. И синхроны переписывали, потому что гранаты забивали звук, и в той ситуации это воспринималось просто как «брак»... «Эмм... извините, там что-то взорвалось. Повторите, пожалуйста, еще раз». И к людям с дубинками подходили поговорить по-свойски, не зная, что будет через секунду. Бронежилет, который мне предлагали, я так и не надела: для моего веса в 48 килограммов, он был слишком тяжелым. Помню, заходили на Грушевского, а местный «пресс-секретарь» говорит: «Ребята, я вас должен предупредить, что сегодня с крыши работает снайпер. Он уже ранил троих человек. Поэтому подумайте». У нас не стоял вопрос: идти ли нет — мы снимали. Но скажу честно, я бы соврала, если бы сказала, что это не было страшно... Это было жутко! Одно дело — бродить между палатками и записывать интервью, а нам нужно было набрать видео. Пока оператор стоял, я каждую секунду каждого плана прочувствовала каждым своим позвонком. Мы снимали на открытом пятачке, и я все время думала: «Если он выстрелит, дай бог, чтобы он выстрелил в меня. Потому что, если что-то случится с оператором, я себе этого никогда не прощу». Мы отработали. И когда уже потом разговаривали, я спросила: «Андрюха, неужели тебе не было страшно?» — «Мне было очень страшно» — «Почему ты мне ничего не сказал?» Потому что если оператор говорит: «Нет, я не пойду», — ты должен отнестись к этому с пониманием, ты не имеешь права заставлять его рисковать жизнью. Он говорит: «Я увидел, что тебе не страшно и подумал, что мне будет стыдно признаться, что мне просто жутко» — «И мне было жутко». Мы посмеялись и продолжили дальше работать.



— Что вас пугает во время съемок беспорядков больше всего?

Потерять из виду оператора! Это мой кошмарный сон. Ты всегда должен быть рядом. Если он идет спиной, ты должен руками, головой, чем угодно расчищать ему путь, чтобы он не споткнулся и не упал. И должен засунуть подальше все свои амбиции, если понимаешь, что есть хотя бы 5% риска, что этот кадр станет его последним или навредит здоровью оператора. Это очень тонкий момент, его надо чувствовать, понимать и учитывать. Потому что мы действительно видели ситуации, когда журналисты с солидных телеканалов стоят за деревом, а их операторы снимают, как люди в масках устраивают на Майдане шествия и побоища. Такого быть, на мой взгляд, не должно ни при каких обстоятельствах. Если тебе настолько страшно, что ты сам не можешь быть в гуще событий рядом с оператором, то и оператору там делать нечего. И ты права не имеешь его туда отправлять! Даже если оператор-сорвиголова согласен. Всегда стоит взвешивать: стоят ли твои амбиции вот этого риска и сможешь ли ты потом смотреть в глаза семье этого оператора. Как ты будешь жить дальше, когда привезешь пусть и самые крутейшие кадры, а человек потеряет здоровье, получит серьезную травму или погибнет, не дай бог, всякое бывает. На поминках это видео показывать?! На беспорядках в Турции, где я надышалась газом, оператора моего приложили водометом по позвоночнику очень сильно, все было нормально потом, но спина у него поболела какое-то время. Но мы были вместе. И вместе пострадали.

— Почему операторы в принципе соглашаются на такие командировки?

Это работа. Почему милиция едет на задержание? Почему пожарные не обращают внимание на пламя? Есть операторы, как и журналисты, которые просто «живут» такими «полыхающими» поездками. Практически во все «жёсткие» командировки я ездила с Андреем Новгородцевым, это оператор «СТВ». Наверное, он такой же сумасшедший, как и я, и ему тоже нужен этот адреналин. И я знала: случись что, он возьмет штатив и за меня «приложит» кого угодно, если мне будет угрожать опасность. Но есть люди, с которыми я бы сама никогда не поехала. Если оператор не уверен в своих силах, не уверен в своем психологическом состоянии, и я вижу, что он просто боится ехать, никогда на него не обижусь. Потому что в такой ситуации человек должен быть хладнокровен и понимать, куда он едет и что он будет делать в критической ситуации. Мне тоже не нужен на съемках оператор, который бездумно прыгнет в костер ради хорошего плана.



— Как журналисту оставаться хладнокровным на «горячих» съёмках?

Журналист должен понимать, что он отвечает за всю съемочную группу. И если оператору плохо, тебе должно быть в три раза хуже. Оператор должен понимать, что ты твердо знаешь, что делаешь, что ты никогда не отправишь его снимать то, что может ему навредить. А если отправишь, то сам будешь стоять и первым схлопочешь этот удар, но закроешь его. Это правильно. И только так должно быть. И тут не может быть никакого разделения на то, что он мужчина, а я женщина. Я — журналист, он — оператор, все.

В Косово у нас вообще была фантастическая ситуация. Мы приехали снимать фильм о Сербии и, когда заикнулись в посольстве, что хотим поехать в Косово, посол покрылся сединой на глазах и сказал: «Да вы что! Надо было получать разрешение за два месяца, согласовывать программу и ехать с вооруженной охраной» — «Хорошо, значит, мы завтра пойдем на рынок, купим клубнички». А сами взяли такси, заплатили человеку, которому очень нужны были деньги, и поехали с оператором в Косово. Снимали там, где буквально накануне произошла какая-то серьезная поножовщина. Причем, мы пошли дальше и переехали в албанскую часть. Таксист бился в истерике, когда увидел камеру и кричал: «Нас сейчас убьют». Мы заставили его высадить нас возле кладбища, еще записали стендап и сняли какую-то картинку. Только потом, когда в посольстве увидели этот фильм, нам рассказывали, что посол, мягко говоря, очень испугался, но он это дело пережил.

То есть, если ты едешь и делаешь, то делаешь свою работу по максимуму! Если ты едешь на Майдан или в страну, где идут беспорядки, и будешь отсиживаться в гостинице, какой ты после этого журналист? Зритель очень четко все понимает. Если ты запишешь стендап на балконе гостиницы вместо того, чтобы спуститься в толпу, доверия к тебе больше не будет — его можно потерять 20 секундами в кадре. Вот и все. Но вместе с тем каждый раз это компромисс, и каждый раз ты должен взвешивать: стоит ли того этот кадр в данный момент?..

О КОМАНДИРОВКАХ

— Есть же и что-то позитивное в работе новостного репортера?

Конечно! Благодаря своей профессии я уже объездила стран, наверное, 30-35. Причем, в некоторых была по 5-6 раз. После командировок в некоторых уголках планеты появились друзья, к которым теперь иногда летаю в гости. Мне это очень нравится — чемоданы, мобильность, перемена мест. Проанализировать, как люди смотрят на одни и те же события в разных точках мира. Но никогда не забываю, что я — всего лишь проводник информации для других людей. Это не я, «звезда», поехала куда-то, чтобы увидеть самое интересное. Я лечу-еду-плыву-иду на вёслах, чтобы рассказать зрителям главное.

Иногда даже бывало, что возвращаюсь из Нигерии или из ЮАР или из Панамы, у меня друзья спрашивают: «Как там?» А мне рассказать нечего, кроме того, какие я записала интервью. Не потому что я сумасшедший трудоголик, нет, просто ты настолько концентрируешься на своей работе, если очень ее любишь, что четко все разграничиваешь: это турпоездка, а это командировка. Поэтому я даже люблю отдыхать именно в Беларуси — полет куда-то у меня уже ассоциируется только с командировкой, только с работой.



— А вообще часто приходится ездить в командировки?

У меня был такой период, когда каждые полгода я покупала новый чемодан, потому что от количества перелетов они просто разваливались. Но мне все это невероятно нравится! Да, это работа, где ты не можешь сказать: «Я не хочу туда ехать». Не потому, что медиа-боссы не поймут — у тебя просто нет такого морального права. Это как если эстрадный певец скажет: «Я не хочу давать автограф, не хочу ехать на гастроли». Командировки и командировки внезапные — это то, к чему каждый репортер должен быть готов. Потому что ты не можешь запланировать, когда, не дай бог, в какой-то части света что-то произойдет, взорвется, начнется война, вооруженный конфликт, беспорядки. Если тебе позвонят ночью, ты должен встать ночью, взять чемодан и ехать.

У меня была ситуация, когда я летала в Сербию на выборы. Вернулась, ехала с чемоданом домой, мне позвонили и сказали: «Оля, в Петербурге теракт, завтра в 11 утра ты должна лететь туда». Я приехала, поменяла одежду и улетела. Потом вернулась и дня через 4 улетела в Турцию, потому что там тоже были выборы и угроза беспорядков. И это мой любимый ритм, он мне очень по душе!

— Расскажите про чемоданный must have новостного журналиста.

У меня уже своя схема по сбору чемодана. Всегда помню, что необходимо иметь несколько комплектов одежды. В моей ручной клади всегда есть одежда на тот случай, если багаж улетит куда-нибудь в другое полушарие. Из уважения к зрителю я всегда должна адекватно и достойно выглядеть в кадре. Поэтому даже если мой саквояж не прилетит, у меня будет во что переодеться, чем накраситься, чем умыться и во что обуться.

В моем чемодане всегда лежит два деловых платья (если на одно пролью кофе), пиджак и пара обуви на каблуке — это на случай, если возникнет интервью с премьером, президентом, министром. Опять же из уважения к зрителю всегда должна быть одежда для разных событий, даже если вы искренне верите, что летите записать одно махонькое интервью. Как бы я ни любила носить платья, понимаю, что если я появлюсь в коктейльном варианте на массовых беспорядках, зритель мне элементарно не поверит. Никто не воспримет всерьез барышню в мини-юбке на высоких каблуках, когда тысячи человек вокруг будут скандировать лозунги и друг друга поколачивать.



— Что важно, когда выбираешь одежду для кадра?

Важно всегда думать о зрителях. Конечно, даже на восстание не стоит надевать обноски, но, если зритель, глядя на барышню-репортера, скажет: «О, понятно, она, наверное, в этом декольте с ужина вышла, чтобы на 30 секунд появиться в кадре», — и выключат телевизор, то ее работа ничего не стоит. Для меня это очень долго было поиском баланса, потому что хочется же себе нравиться в кадре. Но вместе с тем ты должен понимать, где однозначный перебор.

Но и герои, люди, с которыми предстоит общаться, тоже должны видеть в тебе отчасти «своего». Если это «долгоиграющая» акция протеста, садимся рядом на асфальт и только так разговариваем. Если ситуация достигла уже вооруженного состояния, как было на Майдане, люди должны видеть, что ты не отгородился от них. У нас в Киеве была «проверка на вшивость», когда нам предлагали: «Попейте с нами чаю, съешьте бутерброды», — а у всех руки закопчены сажей. Тебе дают этот черный, задымленный бутерброд, и ты должен его съесть, чтобы стать ближе, чтобы они тебе открылись — это элементарное уважение к этим людям. И ты должен понимать каждого человека, которого записываешь. И все твое внутреннее отношение к определенной политической системе, к его внешнему виду, его жизни не имеет никакого значения, это ты сам с собой потом можешь побубнить.

О ГЕРОЯХ И КОММУНИКАЦИИ С НИМИ

— Журналист должен уважать каждого своего героя?

Определенно. Если перед тобой убийца с пожизненным сроком, ты должен обращаться к нему на «вы», должен его выслушивать, должен извиниться, если то, что ему вешают микрофон, доставляет ему какие-то неудобства, ты должен спросить, комфортно ли ему, не против ли он определенных вопросов. Ты должен уважать каждого человека. И действительно каждого должен понять. Работа у нас такая...

И ни в коем случае нельзя людей обманывать. Очень часто бывает, что приезжаешь снимать какую-то конфликтную историю, например, к людям, у которых нет электричества в доме много лет, и они обижены на местную власть, а потом едешь к представителям этой самой местной власти. И каждый приводит свои аргументы, смотрит тебе в глаза и говорит: «Ну, вы же со мной согласны?» Я никогда не обещаю своим героям, что покажу это так, как им хочется. Так было бы проще, с одной стороны. Но если я скажу чиновникам: «Да, конечно, вы правы, мы покажем только так, как вы считаете нужным, вы же такие молодцы», — а потом все будет не так, я вот по закону подлости приеду к ним же через неделю на съемку, и они на меня уже по-другому посмотрят. Никогда нельзя человека обманывать. Лучше честно ему сказать: «Вы знаете, я изучу все точки зрения и попытаюсь сделать это максимально объективно. Ваша позиция будет в эфире, но также будет позиция другой стороны».

Не говорю людям, что, мол, только вы правы, вас подставили, вас обидели, вас обманули, эх, досадно-то как. Ни в коем случае! Как потом смотреть в глаза своим следующим героям? Как они будут смотреть тебе в глаза? Мир наш очень маленький. И обязательно окажется, что вчера ты обманул человека, а завтра приедешь к его племяннику/теще/бабушке. И он скажет: «А этот Вася? Да врет он все. Ничего ему не говорите». И какой ты после этого... ладно, журналист, какой ты после этого человек? Когда ты, пользуясь служебным положением, даешь людям какие-то ложные надежды.



— Из-за этого многие считают журналистов циниками. Это так?

Мы не циники... Мы бы просто сошли с ума, если бы все трагедии, которые видим на съемках, проживали и прокручивали внутри себя. Наверное, в нашем специфическом юморе и отношении к таким темам — защитная реакция. Мы видим столько людского горя, что нашему стажу надо было бы ставить срок годности, и он был бы не очень велик, если бы мы все это еще и переживали внутри.

Я видела очень много трагедий, видела погибших людей, разочарованных, да разного... И очень сложно все эти истории не проживать. Первые годы все это несла домой. То есть ты нарезаешь салат, завариваешь чай и думаешь о человеке, который потерял детей в автокатастрофе или у которого родственник умер от тяжелой болезни или у которого убили всю семью. А потом я поняла, что этим никому не помогу. Я могу попытаться что-то для них сделать, лишь сама оставаясь с холодной головой. Если я приезжаю к человеку, который потерял семью в ДТП и хочет, чтобы по справедливости наказали виновного, ему не поможет то, что я буду рядом с ним сидеть и лить слезы. Но каждого героя, безусловно, надо поддержать. Я не могу просто так уехать от матери, которая час назад похоронила единственного ребенка. Я не могу ей сказать: «Спасибо, до свидания, смотрите себя в программе «Контуры».

Те, кто говорит, что журналисты циники, не видят, как некоторые журналисты плачут на монтаже... Просто когда эту историю слышишь во время интервью — это работа. Точка. Мне кажется, что если уже ты берешь на себя роль человека, с которым могут поделиться самой большой в жизни трагедией, ты точно не имеешь права быть слабым. Ты не имеешь права биться в истерике рядом с героем. С тобой согласились встретиться, надеясь на поддержку. А не на то, что ты будешь рядом валяться в слезах и выжимать свой носовой платок. Дома, пожалуйста, на работе так делать нельзя. В тебе хотят видеть поддержку, в тебе хотят видеть советчика, в тебе хотят видеть человека, которому можно выговориться. А с кем порыдать у этих людей в большинстве случаев есть.

— Как таких людей уговаривать на интервью?

Дольше всего уговаривала час сорок. Это был разговор по телефону с человеком, у которого убили жену, когда она везла зарплату на предприятие, у него осталось трое или четверо детей. Мужчина очень долго не соглашался и мотивировал это правильно: «Зачем мне это нужно?» И вот здесь начинается игра с совестью. Ты понимаешь, что это нужно тебе, как журналисту. Но ведь такие встречи не теория, не параграф в учебнике, а разговор с человеком, для которого приезд съемочной группы может быть фатальным. Потому что если все это очень глубоко, а тут он вытянет всю драму наружу и заново переживет эту трагедию, последствия могут быть чудовищными.

Как правило, люди говорят: «Этот разговор уже ничего не изменит». И они правы, если речь идет об ушедшем человеке. Но очень часто выходит так, что после подобных интервью многим оказывается легче, потому что благодаря таким рассказам память о человеке действительно живет. И вот это ощущение глобального сочувствия тоже многое лечит.

У многих сюжетов, казалось бы, с исключительно негативным сюжетом есть и позитивная сторона. Потому что, если речь о человеке, который погиб, потому что сел пьяным за руль, и если хотя бы один водитель после этого материала не выпьет перед поездкой, значит, уже был смысл! Если это рассказ о человеке, который выпил и уснул с сигаретой, то, я уверена, как минимум, одна жена, посмотрев сюжет, даст сковородой по голове своему мужу и скажет: «Увижу с сигаретой в постели, получишь еще и кастрюлей!» На многих людей очень действует, когда им говоришь, что такой трагедии может не случиться с кем-то еще. И, наверное, только 20% отвечают: «А мне какая разница, моего-то уже не вернуть». Все-таки люди у нас очень сердечные. Для белорусского человека это действительно аргумент.



— Герой на интервью согласился. О чем важно помнить во время разговора с человеком, пережившим трагедию?

Я стараюсь постоянно думать о том, в каком психологическом состоянии находится человек. Если разговариваю и вижу, что герой начинает плакать, конечно, для сюжета было бы хорошо, чтобы он рыдал минут 10, чтобы оператор мог снять его слезы общим планом, крупным планом, сделать панораму его слез. Но тут уже вопрос моральный...

Если вижу, что герой начинает плакать, тут же стараюсь его переключить. К примеру, человек рассказывает о своем погибшем брате и говорит: «Для меня была самая большая трагедия, когда я узнал, что его больше нет...» — я задаю какие-то вопросы, которые могут его отвлечь. Резко! И, как правило, люди переключаются, слезы высыхают, и я хоть как-то стараюсь поддерживать этот штиль в человеке. Мы же не можем оставить человека в слезах, оставить человека разбитым.

Продолжение интервью с Ольгой здесь.

Вернуться на главную страницу.

Recent Posts from This Journal