?

Log in

No account? Create an account

n_evlushina


Наташа Евлюшина журналист, тексты на заказ


Previous Entry Share Flag Next Entry
Вячеслав Корсак: Мне казалось, что журналист — это человек, который меняет ситуации
n_evlushina
И при этом у него очень интересная жизнь. Со временем я понял, что это не совсем так

Интервью из цикла «Чернила: сборник журналистских историй от мастеров слова»
автор Наташа Евлюшина
август 2018 г.

Каждый журналистский текст, как лето, это маленькая жизнь. Драматичная, комичная, ужасающая, романтичная — какая, не скажет заранее ни репортер, ни редактор, ни даже сам герой. Конечный текст — на самом деле, всего лишь часть журналистского путешествия — транзитный город. А все самое интересное случается в пути: до и после того, как история будет написана. Куда приведет очередное задание, кто знает. Но на всякий случай пристегните ремни, потому что приключения начинаются. Журналист, редактор и пиарщик Вячеслав Корсак ныряет в каждый свой репортаж, как в море, глубоко и с удовольствием. Он пишет о том, что важно и интересно лично ему. И не просто со стороны наблюдает за героем, а проживает историю вместе с ним, стараясь показать мир другими глазами. Отправляясь в очередное путешествие, Вячеслав помнит: журналист всегда должен быть честным — с самим собой и со своим читателем.



О ВЫБОРЕ ПРОФЕССИИ И МИССИИ ЖУРНАЛИСТА

— Вячеслав, журналистика стала для вас мечтой юношества?

Нет. В юности я вообще не знал, кем хочу стать. У меня был длительный путь исканий: кто я, что я, зачем. Были очень разные варианты, причем диаметрально противоположные. Я занимался греко-римской борьбой, и после 8 класса мой тренер сам записал меня в спортивную школу. Он видел во мне потенциал и расстроился, что я не пошел. Настало веселое время дворовой жизни, любовь-морковь, со спортом я завязал и вообще не знал, чего хочу. Учился в лингвистическом классе, а с 9 — в историко-правоведческом. И уже с класса 10 хотел быть историком. Конечно, не понимал, что это такое. То есть для меня это все было очень идеализированно. Мне казалось, что будущее у человека-историка очень интересное, радостное, романтичное, приключенческое. Но, слава богу, на истфак я не пошел. Когда вырастаешь, оцениваешь вещи такими, какие они есть, понимаешь, что историк — это человек, который либо в школе сидит на нищенской зарплате и занимается самобичеванием либо в подвале какого-нибудь института роется в архивах и дышит сыростью.

— Как же появились мысли о журналистике?

Мне просто вдруг стрельнуло, что хочу быть журналистом. Правда, очень внезапно это все произошло. Я поступал в пед на истфак, сдал историю на «5» по пятибальной, а потом вот стрельнуло — все-таки не хочу туда идти. Стал листать книжку с частными вузами, потому что в государственные прием документов уже закончился. Рассмотрел все предложения: экономику, правоведение — это мне казалось таким безжизненным. Меня все-таки больше клонило в гуманитарные науки. Смотрю — журналистика. И подумал: наверное, хочу быть журналистом.

Это не история о том, как человек мечтает с 5 лет стать журналистом, а с 10 — уже пишет статьи в «Знамя юности». Вообще считаю, глупо, когда главный вуз страны набирает студентов по детским статьям. То есть если ты не писал статьи в 14 лет, то ты не станешь журналистом — это что за прикол? Что может написать человек в 14 лет? Да, бывают уникумы, но в 14 лет обычно все пишут одно и то же.

Я всего за несколько месяцев до 18-летия понял, что мне интересно попробовать себя журналистике. Да, были до этого какие-то «звоночки»: в школе хорошо писал сочинения, их зачитывали перед классом, увлекался литературой. Не верю в знаки, но если попытаться найти какие-то склонности, то да, у меня были склонности, чтобы попробовать себя в журналистике. Но я не очень понимал, что это такое и как работает.


Корреспондент газеты "Экспресс Новости", 2006 г.

— Какой представлялась профессия журналиста?

В то время я посмотрел советский фильм «Дайте жалобную книгу» с Олегом Борисовым в главной роли. По сюжету журналист приходит в ресторан, его там плохо обслуживают, и он пишет про ресторан злобную заметку. Потом у журналиста происходит любовь с директором ресторана. Это была такая сентиментальная история, журналист там выглядел как настоящая четвертая власть. То есть это человек, который влияет на мнения, на поведение людей, который может своим словом действительно что-то изменить. Кроме того, герой Борисова постоянно где-то путешествовал: то на вертолете в тайгу летает, то еще куда. В то время была мода на Хемингуэя, все мужчины в этом фильме такие бородатые в свитерах с высоким горлом.

И я видел себя человеком, который с большего писатель. Ни радио, ни телевидение меня не привлекали, а именно процесс писания, бумага, по ночам какой-то светильник горит, ты сидишь в сигаретном дыму и пишешь, как Хемингуэй. Я тогда еще увлекался немецкой литературой, в частности Ремарком. Это такая богемная военная литература, которая очень идеализированно и романтично описывает жизнь людей в сложных ситуациях — сам образ жизни, который после прочтения хочется узнать, попробовать и понять. К примеру, идет война, а главные герои рассуждают о жизни, влюбляются и пьют кальвадос.

Мне казалось, что журналист — это человек, который меняет ситуации, и при этом у него очень интересная жизнь. То есть ты не живешь по графику, от звонка до звонка. Здесь ты сам себе создаешь работу, сам придумываешь темы. Ты пишешь, рассказываешь и реально можешь что-то изменить.

— Поменялось ли такое романтичное представление о журналистике со временем?

Поменялось. То есть я понял, что это не совсем так. На первом курсе меня пригласили знакомые поработать пресс-секретарем лиги КВН Комитета по делам молодежи, который был у нас до образования БРСМ . Моя задача — делать репортажи с репетиций, описывать подготовительный процесс плюс пускать всю эту информацию в СМИ. Помню, как я написал первую заметку и ее опубликовала газета «7 дней». Мне сказали: «Слав, твоя статья вышла, приезжай за гонораром». Я ехал с ощущением, что сейчас выйду со своими первыми деньгами и разгуляюсь. А мне дают 5 000 рублей — на то время примерно 2,5$. И я не то чтобы чуть не заплакал, просто весь тот хрустальный мир с Хемингуэйем, кальвадосом, ночником и Олегом Борисовым рухнул и рассыпался. У меня в руке какие-то копейки, я не знаю, что с ними делать и что вообще на них можно купить. Конечно же, я не сложил руки, но понял, что такой гонорар о чем-то говорит.

И в тот момент мои представления о журналистике изменились. Профессия странная: тратишь много времени — получаешь 2,5$. Это был первый облом. Поэтому во время первой производственной практики я занес документы в «Вечерний Минск», а сам пошел работать на Ждановичи. На заработанные деньги поехал отдыхать в Крым.



— Современная молодежь с какими еще стереотипами приходит в журналистику?

Все начинающие журналисты во многом похожи. Сейчас они, наверное, немножко другие, потому что в принципе люди стали более прагматичными, что хорошо. Но мне кажется, сегодня в журналистику идут абсолютные идеалисты, которые верят в свой особый путь и высокую миссию. Когда я сталкивался с молодыми ребятами в своей редакторской деятельности, заметил, что остался тот же пласт людей, которые приходят что-то менять. Все новички приходят что-то менять. У большинства проскакивает примерно одинаковый сюжет первой истории, которую они рассказывают миру: «Как они едут в общественном транспорте, а вокруг все люди очень грустные. Почему у нас такой грустный серый город? Это надо менять!» Люди, которые приходят в эту профессию по зову сердца, искреннее верят, что они что-то изменят. Причем, изменят глобально, то есть чтобы все вокруг стали радостными. Они верят, что до них все жили неправильно, а они — то поколение, которое сможет все изменить. Такие идеалисты остались и сейчас.

А в основном, дети сейчас на вещи смотрят трезвее, чем мы. На философский факультет не ломятся. Я общался с современными подростками и заметил, что они уже рассуждают, о том, что им даст будущая профессия. Ребята достаточно толковые, и мне нравится это поколение, потому что они знают, чего хотят.

Не так давно я выступал в школе молодых журналистов. Увидел своеобразных подростков, которые считают что самое крутое СМИ — «Как тут жить», а самый известный белорусский журналист — сммщик Максим Пушкин. Мне показалось, они еще не очень понимают, в какую профессию идут.

— Можно ли реально что-то изменить в этом мире через журналистику?

Глобально в нашей стране ничего. Что-то локальное, да, журналист изменить способен. Например, где-то проблема с капремонтом и если журналист про это напишет в крупном медиа, то, скорее всего, что-то изменится. Если какие-то вопросы по бюджету, то ничего не изменится, чтобы он не написал. В странах Европы и США журналистика имеет свой вес, она может влиять на тренды и задавать их. Там очень развит жанр расследования, чего у нас нет вообще.


Эксперимент "Сирийский беженец" для журнала "большой".

ОБ УМЕНИИ ПИСАТЬ И АВТОРСКОМ СТИЛЕ

— Университет помог вам стать журналистом?

Вообще нет. Только некоторые преподаватели и самообразование. У меня был очень крутой преподаватель по специальности — известный публицист Анатолий Козлович. В советские годы он был белорусской звездой расследований, репортажей, очень сильный очеркист. Анатолий Козлович писал тексты, исходя из одной темы — он всегда отталкивался от своей деревни, в которой вырос. Это исконная публицистика. Еще в 19 веке Глеб Успенский приезжал в деревню и описывал большие социальные проблемы через локальные ситуации. Козлович работал примерно так же. Рассказывал о реке в своей деревне, которая текла там, а потом стала исчезать. Через образы родной деревни Горск и реки, которую он помнил с детства, Козлович показывал трагедию мелиорации и выпрямления рек. И это очень круто.

Анатолий Козлович преподавал у нас маленькие курсы по специальности. Я впитал у него и отношение к журналистике, как к делу, которое нужно делать честно. Без каких-либо компромиссов. Это тот человек, который в институте мне что-то дал. Были и другие преподаватели, с которыми было интересно. Я считаю, большое счастье, когда ты попадаешь к преподавателю, который желает развиваться. Если ты учишься у человека, для которого то, что было 40-60 лет назад является венцом профессии, то это, конечно, зря потраченное время.

— Если учиться журналистике самому, то что нужно делать?

Мне дало больше то, что я много читал. Интересовался медиа, литературой, современным текстом — от этого и отталкивался. Никогда не любил скучные застывшие форматы, что называют классикой. Классика всегда должна умирать, чтобы пришла другая классика. На этом строится весь прогресс: в искусстве, науке, технологиях.

На первых курсах института я читал российские «Известия», на тот момент там были интересные авторы, хорошая культура, аналитика. Нравилась подача репортажей в журнале Rolling Stone, я от них и отталкивался, когда делал свои репортажи на социальные темы. Это было очень круто, но никто такого тогда не делал почему-то. У Rolling Stone был свой стиль. Они всегда начинали истории с описания какой-то ситуации. В интервью шла классная подводка с «жирными» образами. Журналисты этого издания всегда описывали, в какой обстановке встречаются с героем, что он делает — это прибавляло красок историям.
Читал Хантера Томпсона, классика гонзо-журналистики, новой журналистики. Перечитывал газетную колонку Чарльза Буковски «Записки старого козла» — она очень смешная. Конечно, это не совсем журналистика. Но это стиль, то, что могут позволить себе авторы, которые играют в какие-то смыслы, концепции — и мне это очень нравилось.



— Как вы учились писать свои тексты или это все-таки природный дар?

Не знаю, как я учился писать. Читал и то, что нравилось, брал за образец. Первые мои заметки были очень плохо сделаны: слишком идеализированы и много авторского отступления — моралите. Тебя отправляют на пресс-конференцию, а ты приносишь оттуда текст со своим мнением — так не должно быть. Потому что ты нарушаешь жанр заметки. Я проходил практику в газете «7 дней». Мою заметку «развернули» и сказали: «Через 5 лет перечитай и все поймешь». Я не перечитывал, но понимаю, что там было все плохо.

А потом я просто решил, что мой жанр — это репортаж. Хочу заниматься репортажем, расследованиями, социальными темами, хочу об этом рассказывать. И стал читать много текстов. Первые мои статьи были плохими, дальше все пошло просто за счет литературы, текстов, примеров старых репортажей, которые я читал по программе вуза. Я обращал внимание на то, как пишут другие авторы в репортажном жанре, на их подачу.

Первое время ты просто много заимствуешь, и это нормально. Вообще заимствовать — это супер. То есть ты впитываешь в себя информацию, и из этого может уже что-то свое родиться — сложишь уникальный пазл и получится новая история.

— Помните, как писали свой первый репортаж?

Да, от газеты «Экспресс Новости» в 2005 году меня отправили в городской поселок Ивье Гродненской области. И это как раз таки была классическая история о капремонте. Суть проблемы в том, что у людей делали капремонт и сняли крышу, потом пошли дожди, а крышу обратно не положили. За три месяца квартиры превратились в болото. У всех жильцов на полу, на кроватях, на шкафах стояли ведра и тазы, а на стенах виднелись водянистые разводы. Жильцы, обиженные и оскорбленные, поводили меня по всем квартирам, я записал их рассказы, как их обидело государство. Дальше, чтобы представить несколько мнений, я пошел к директору УКСа.

Небольшое здание административного типа, где работают очень простые люди, и у них очень простой язык. Мне всегда казалось, что живую речь и мелочи нужно сохранять. Бывает, читаешь репортаж, который сделан из городка типа Узды, и не чувствуешь колорит — когда идет цитата какого-нибудь чиновника, ты читаешь сильно отредактированный текст. И вот я сижу в коридоре УКСа, под кабинетом директора, жду. Из-за дверей доносится крик примерно такого формата: «Да ты о...ел, да кто в дождь асфальт кладет?» — мат на мате, ну очень сочный диалог. А потом открывается дверь, выходит красный мужик, видно, что ему досталось. После него появляется взъерошенный директор УКСа, я говорю, что я журналист, и он сразу же меняется в лице, начинает что-то рассказывать.

Когда я писал репортаж, то вставил и диалог, который происходил у них за дверьми. Просто описал ситуацию, как выглядели люди, как выбегал красный мужик, какие слова доносились. Когда я принес этот материал, в редакции все смеялись. И вот так как-то пошло, что я пытался добавить в свои тексты живой язык, какой-то глубины, колорита. Не просто написать историю, убрав оттуда живые оттенки. Проблема ремонта — это типичная проблема, о которой постоянно пишут СМИ. И за ней банально стоит система, расхлябанность и безалаберность. Вот эти диалоги — это все и есть, на самом деле, отображением проблемы, почему людям в доме крышу не положили.


Автор выставки ЮНФА ООН Доступная среда, 2016 г.

— Как выработать свой авторский стиль?

Мне кажется, здесь два варианта: его можно либо найти либо создать искусственно. В основном авторский стиль — это очень большой бэкграунд, причем из разных сфер. То есть авторы, которые отличаются своим языком, подходом, взглядом, это люди, которые очень много лопатили. Стиль — это живая субстанция. Чем больше ты понимаешь контекста современности, разбираешься в теме, впитываешь разные языки, тем лучше у тебя получается создавать новое слово. Сколько я видел авторов, которые пишут по-другому, это люди, которые продвинулись чуть дальше того материала, который им давали в институте. А, возможно, они вообще наплевали на то, что им там давали и сказали, что это отстой, и пошли другим путем. То есть, они впитали и институтскую программу, но для себя взяли другие ориентиры.

Классно жить в Беларуси и думать, что самый крутой публицист — российский Аграновский, который писал репортажи про жизнь заводчан в 1960-е. А потом вдруг открываешь Уильяма Берроуза и его «Голый завтрак» про опыт употребления наркотиков, написанный в то же время. И ты понимаешь, что мир вообще другой. Начинаешь этот бэкграунд впитывать. И впитав его, поняв язык, начинаешь по-другому говорить сам. Все, что я могу сказать о стиле — это просто попытка понять различные языки и смыслы. Под языком я имею в виду не только буквы, а современность — язык всего, что тебя окружает.

О ПРОБЛЕМНОМ РЕПОРТАЖЕ И ТЕМАХ

— Почему вы решили работать именно в жанре проблемного репортажа?

Мне нравится, когда ты сам создаешь тему. Внедряешься, например, в общество масонов или становишься казаком, общаешься с носителями других концепций и подходов к жизни. Это не событие, которое происходит здесь и сейчас и является новостью. Ты сам создаешь эту новость. Мне это нравилось, нравились такие тексты.

Круто вообще делать что-то такое вопреки всему, но это какое-то самопожертвование, что ли. Да, у меня было много идеализма и мыслей о том, что можно жизнь положить на то, чтобы делать какое-то классное дело. Никогда не хотел идти в обычную социалку, которая рассказывает о проблемах с точки зрения униженных и оскорбленных. Мне хотелось показывать мир невидимых людей их глазами. Делать портреты, рассказывать истории тех, кого в обычной повседневности не видно. И рассказывать истории, в том числе, через репортаж. Портретные истории и репортажи у меня всегда шли параллельно.
Особенность репортера заключается еще и в том, что ты много передвигаешься, много ездишь в поездах — все это зачастую дикие приключения.



— С чего начинается проблемный репортаж?

С идеи. Когда ты просматриваешь прессу, читаешь сводки новостей, мониторишь СМИ и находишь что-то, что тебе интересно. Какую-то новость или событие. Либо находишь историю про людей, которые кажутся тебе интересными, и ты начинаешь их прорабатывать.

Однажды я увидел в интернете сообщение о том, что БРСМ проведет лагерь «Олимпия» — праздник здоровья со спортивными соревнованиями на берегу реки Ислочь. Подумал, что хочу рассказать про эти соревнования, потому что БРСМ — это же сакральный мир такой, государственная религия, экспонат. Довольно быстро меня аккредитовали, встретили, в палатку заселили. Главный идеолог БРСМ решил почему-то, что я спортивный журналист. Но я приехал не о спорте рассказывать. Мне было интересно просто показать изнанку этого движения, которое имеет налет государственности. Все, что я хотел — рассказать простую историю и сделать живые зарисовки.

А было в лагере… можно понять, что там было. Все как обычно. Сначала все походили с государственным флагами, покричали свои речевки. Кто-то при этом кричал «За Беларусь!», другие — «Жыве Беларусь!». А потом началась нормальная такая банальная пьянка. Даже было соревнование, где отжимались от бутылки водки. И стенгазета со стихами хорошая висела. Дикий контраст: изнанка БРСМа с его правильными людьми, неокомсомольцами в красно-зеленой форме, и обычными людьми в жизни, которые бухают, зажигают, живут.

Я все это пофоткал, рассказал историю, описал ситуацию, как есть. В редакции все в восторге: «Вау, Слава, какой крутой текст, классный репортаж написал, просто угар». Дальше выходит номер со статьей, и мне говорят: «Слава, звонили из администрации президента, спрашивали тебя». Потом звонили из БРСМ и просили, что если будут звонить из администрации президента, не говорить, что они меня в лагерь звали. Закончилось тем, что нам позвонила замминистра информации Лилия Ананич и сказала: «Кого вы там пригрели?» Учредитель вызвал меня и главного редактора на ковер, полчаса отчитывал, как можно так напрямую писать, а не между строк. А как между строк? Я же репортаж пишу, а не стихи, где можно между строк намек на любовь прочитать. Меня лишили гонорара, но я сделал классный текст и этого было достаточно.

— Как находить интересных героев для материалов?

У меня все время была идея фикс, что я хочу делать то, что другие не делают, или смотреть как-то по-другому. А особенность работы репортера в том, что у тебя есть время подумать. Ты можешь сидеть на работе и просто читать СМИ, искать тему, чтобы найти ту историю, которую будешь рассказывать

Однажды я нашел статью о том, как в России в подземных переходах можно купить дипломы, как это просто и все очень круто. Начал искать, а делали ли у нас что-то такое. Это был 2005 или 2006 год. Нашел в интернете две статьи, что в Беларуси нельзя купить дипломы вузов. То есть этой темой у нас занимались, но я не видел, чтобы авторы нашли реальных людей. Решил заняться вопросом. Стал лопатить интернет, сидеть на форумах, искать, читать топики. Нашел в одном топике объявление: изготовлю диплом на заказ. Написал этому человеку, он подтвердил, что да, может сделать диплом белорусского образца. А я всегда в таких случаях придумывал какой-то миф. Сказал, что давно работаю программистом, но не дипломированный специалист. А сейчас изменились требования на работе, и мне нужен диплом просто для галочки. Мы переписывались, наверное, месяца полтора. В итоге он прислал мне образец диплома БГУИР с подписью ректора, после чего мы должны были встретиться для обмена оригинала диплома на деньги. Будь то богатая редакция, я бы дошел до конца и купил этот диплом. Но так как средняя редакция не может выделить тысячу долларов на статью, история закончилась тем, что мы выставили копию диплома с отметками, подписью ректора и печатью вуза. Это было первое расследование на тему: можно ли купить диплом в Беларуси.

И таких историй было много. Проблемный репортаж — это всегда попытка рассказать о какой-то проблеме, которую не видно явно. И задача проблемного репортера — показать явление под другим углом.



О ГЕРОЯХ И ЧИТАТЕЛЯХ

— Ваши герои, какие они?

Это люди, которые мне интересны. Например, я длительное время занимался историями маргиналов, как я их называю. Делал интервью со слепыми, глухими, ездил в ЛТП, записывал истории астролога с ДЦП, который работал дворником в школе, но мечтал о звездах. Но это не тексты о том, как людям плохо живется и как их использует государство — какие высокие бордюры, маленькие пенсии и ужасные законы. Мне хотелось показать не социальную проблему, а человека за ней. Слепой мне рассказывал о том, что такое солнце, что тепло, как выглядит его жена, как пахнет жизнь. Язык невидимых людей мне был непонятен, и хотелось для самого себя раскрыть их мир и показать его. У меня было много историй в таком ключе. О Сергее Гапоненко из Гомеля — парне с тяжелым ДЦП, который не вставал с кресла, не мог двигаться, но при этом писал стихи и работал редактором британского литературного издания. Были истории людей с психическими заболеваниями, много таких потерянных голосов.

Мне не очень нравится социалка в лоб, потому что люди, которые о ней пишут, часто преподносят жизнь в черно-белых тонах. Они рассказывают об униженных и оскорбленных, особенно, если дело касается людей с инвалидностью. В таких историях человек с инвалидность всегда выступает жертвой, над которым издеваются окружающие. Но в своей практике я понял, что проверять истории «униженных» нужно очень тщательно. В конце концов, люди с инвалидностью имеют те же косяки и пороки, что и мы с вами. Люди, которые работают в жесткой социалке, должны быть хладнокровными и вообще не воспринимать чужие эмоции и не впадать в сентиментальщину.

— Нужно ли согласовывать готовый текст со своим героем, на ваш взгляд?

В работе над проблемными репортажами я очень редко согласовывал тексты с героями. Считаю, что этого делать не нужно. Ты отправляешь на вычитку историю, а в ответ приходит совсем другой текст. И ты такой: че? И тогда встает вопрос: как себя повести? Мой совет: послать этого героя нафиг. Просто объяснить, что нет, мы согласовывать ничего не будем или внесем только фактологические правки.

У меня была история, когда я решил рассказать о людях, которые ушли в монастырь. Четыре героини — четыре истории. С каждой встречался отдельно, они мне рассказывали, как пришли в монастырь, как живут там. Текст получился очень безобидный, на мой взгляд, легкий, не было никакого крамола. Но формат согласования и самого общения за рамками интервью... оказался очень сложный. Сначала меня отправили получить благословение на интервью у батюшки, я слушал проповедь, а потом запутался во всех обрядах и лобызаниях с попом. Затем меня попросили прислать текст на согласование главной монахине, которая отвечает за СМИ. Я прислал. А в ответ получил натурально богословский текст в духе «Отче наш, ежеси на небеси». Все мои героини рассказывали мне в интервью обычные вещи — о детстве, юности, взглядах. Одна вспоминала, как зажигала на дискотеках, какая она была веселая и крутая. Это была история до правок монахини. А после — героиня вдруг заговорила в вычитанном тексте о господе в духе статьи для православного альманаха. Я сказал: «Не, ребят, я согласен внести фактологические правки там, где ошибся. И все». В монастыре на меня очень обиделись, внесли в черный список.

Но я считаю, что интервьюер всегда должен думать о том, что он рассказывает, если согласился на беседу. Неправильно, когда он потом кромсает статью и переписывает начисто: «Нет-нет, я намного лучше, мы сейчас другую историю вам расскажем». Тогда заводите свою стенгазету, пожалуйста, и пишите туда. Журналист тратил свое время, хочет рассказать именно эту историю, которую от вас получил. Поэтому приходится ссориться. Я в ссоре практически со всеми героями репортажей, ничего не поделаешь.



— А как же полезные знакомства, которыми обычно так славятся журналисты?

У меня вообще нет героев, с которыми я дружу. Не люблю панибратство. И я против того, когда в журналистике пишут и рассказывают о своих друзьях и знакомых. Сначала эксперт рассказывает тебе про курс доллара, а вечером ты сидишь с ним в баре и пьешь пиво. Мне кажется, это какое-то тусовочное панибратство, местечковое, и оно вредит профессии. Журналистика — это все-таки история, в которой ты хочешь рассказать абстрактную правду. А если кто-то хочет эту правду изменить, то, извините, мы с вами разными дорогами идем. Я ни с кем на короткой ноге не стою из героев проблемных репортажей.
Была история, когда я делал репортаж из пожарной части. Ездили два раза, потому что в первый день «не повезло», не было пожара (смеется). И вот сидим в комнате отдыха в части, смотрим телевизор. Рядом сидят сотрудники МЧС, которые живут там в казармах. Пожаров нет, делать нечего. Собрались уходить и тут начальник части говорит: «Вы только не пишите, что у нас тут телевизор смотрят. Потому что это по инструкции не положено. Они могут смотреть телевизор только в субботу, а сегодня четверг». Я говорю: «Так они же смотрели телевизор». Задача репортера описать ситуацию, показать изнанку и показать декорации. Поэтому с героями репортажей я в плохих отношениях. Вернее, я с ними вообще ни в каких отношениях не состою.

— А если очень надо сделать материал, а дружбы с нужными людьми нет?

Я на короткой ноге никогда ни с кем не стремлюсь быть, потому что не хочу быть обязанным героям и исправлять тексты по дружбе. Если тебе нужно с кем-то дружить, значит, ты кому-то должен. И значит, ты только наполовину честен. У меня была своя стратегия: для того, чтобы писать о теме, которая закрыта, нужно правильно к ней. Нужно тем людям, которые отвечают за процесс согласования, просто влить много воды в уши, сладкой ваты напихать, чтобы усластить. Я всегда писал официальное письмо, где прописывал важность работы чиновников.

Например, один раз захотел сделать репортаж из исправительной колонии для несовершеннолетних и написал запрос в МВД, где мотивировал свое желание абсолютной чушью: «…чтобы рассказать о важности политики нашего государства в борьбе с преступностью и профилактики преступлений среди молодежи, о бравой службе ваших сотрудников…». В случае с репортажем из колонии для несовершеннолетних мне пришел ответ, что можно приезжать.

А дальше началась обычная работа: ты включаешь диктофон, ходишь с каким-то приставленным сотрудником, у тебя очень ограничен ресурс получения информации, ты можешь рассказать историю только со слов представителей колонии. Ты не способен показать реальность, потому что понимаешь, что тебе демонстрируют идеальный мир, идеальную колонию, идеальную историю о том, как все хорошо, и как заключенных замечательно кормят. Но ты можешь цепляться за детали, которые будут рассказывать то, что не показывают охранники колонии. Можешь цепляться, например, за язык сотрудников, их реплики, шуточки в адрес заключенных, а они просты в своем языке, проскакивает и матерок, и юморок блатноватый. Из диалога понятно их отношение к тем, кто там находится в четырех стенах, и вообще ко всей системе наказания.

Я ни в коем случае не идеализирую преступников. Просто хочу сказать, что моя цель, как репортера, рассказать об этом месте. Но я могу рассказать только со слов сотрудника колонии и мне важно показать его живой язык и детали. Никому ничего после поездки в результате не отправлял на согласование. В журнале «большой» вышел репортаж, и со временем я о нем забыл. А через год захотел написать о смертной казни и пробраться в места, где держат смертников — тема для нашей страны очень закрытая.

Я в молодости читал классиков американской журналистики, например, «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте о смертниках. Эта работа создавалась при содействии властей США, выросла в роман и принесла автору в 1960-е несколько миллионов долларов. Он месяцами разговаривал со смертниками, писал книгу, рефлексировал. Конечно, вот этого хотелось и мне от профессии, но у нас государство работу журналистов ограничивает. Я позвонил в МВД, а они говорят: «Так вы же не прислали нам текст на вычитку в прошлый раз. Репортаж вышел не очень хороший». Год помнили о моем репортаже из колонии для несовершеннолетних. А потом на мое письмо пришел гениальный ответ: «Не можем допустить вас в данное место по объективным причинам». По каким «объективным причинам» я так и не смог выяснить.



— Вам важна реакция читателей на ваш материал?

Никогда не мчался за публикой и количеством просмотров. Мне это не интересно. Меня всегда больше интересовал сам процесс, нежели результат. То есть я никогда не перечитывал свои тексты после их выхода вообще. Написал, вычитал, отредактировал и забыл. Мне как-то все равно, какие будут комментарии и будут ли они вообще. Возможно, в этом даже состояла моя проблема, потому что журналистика во многом держится на том, что люди работают в ней из-за обратной связи, славы. Мне как автору это вообще не важно и не интересно. К тому же, все-таки это немного разговор о прошлом. Потому что в данный момент я не занимаюсь журналистикой.

— Почему?

Сейчас мне в этой профессии стало некомфортно. К своему медиа я пока не созрел, а работать по найму не интересно. Как я уже сказал, в журналистике хорошо быть идейным, а я никогда таким не был. Мне просто нравилось рассказывать истории, но я не застывший человек, мои взгляды меняются. То, что казалось интересным, со временем потеряло первоначальную ценность. Я занимался жесткой социалкой, писал о маргинальных слоях населения, но разучился удивляться и стал прожженным циником, как медик, который оперирует пациента. Начинающие журналисты смотрят на мои трудные темы с таким идеализмом, превозносят героев, делают их лучше, чем они есть на самом деле. Со временем ты относишься к людям более, что ли, непредвзято. Мои тексты о психоневрологическом интернате образца 2007, 2012 и 2014 — это совсем разные истории разных авторов. В первом случае мы видим романтика, дальше он снимает розовые очки.

Вообще, на мой взгляд, в журналистике «в поле» идеально работать лет до 25. Начинающие журналисты горят. Поначалу им можно даже не платить или платить очень мало. Однако такая эйфория не может продолжаться вечно, на поверхность всплывают классические вопросы: как жить за небольшую зарплату, и кто виноват. В 2007 году на своей первой работе в штате я получал 500 долларов. Столько же — в 2013-м. Сложно спасать мир, когда ты не горишь идеей так, как прежде, и замечаешь, что у тебя голая жопа. Я начинал корреспондентом, вырос до заместителя главного редактора журнала «большой», шеф-редактора журнала «Я», редактора журнала «Имена». А финансовый потолок на этих должностях был максимум 1 000 долларов. Это не совсем разговор о жизни, где можно строить быт и выбирать. Хотя мне кажется, что для многих до сих пор актуальны 500 у.е.

Оттого и такая ротация в редакциях и отсутствие преемственности. Каждые несколько лет в медиа появляются новые люди, которые считают себя первопроходцами и не знают, что было и кто был до них. Собственно, это проблема не только белорусской журналистики. Вот недавно была такая показательная история с американским репортером Райаном Келли. В апреле 2018 года ему вручили Пулитцеровскую премию за крутой снимок, но оказалось, что он уже 8 месяцев как работает маркетологом в пивоварне. Потому что быть крутым фотографом и получить Пулитцера — не значит, к сожалению, не жить голозадым.

Возможно, если у меня однажды выстрелит крутая идея с медиа, которое покажется мне взрывным и будет иметь финансовый потенциал, я вернусь к теме журналистики. Пока же занимаюсь PR и придумываю проекты для брендов.

— Что посоветуете начинающим журналистам и тем, кто давно в профессии?

Начинающим я бы посоветовал задуматься о том, что вскоре все их функции в журналистике будет выполнять искусственный интеллект. И, скорее всего, им нужно будет либо вообще уходить из профессии либо очень быстро учиться новому инструментарию. Потому что журналистика, как профессия, где нужно создавать контент, в сегодняшнем мире имеет очень большое временное ограничение. Весь мир идет к тому, что информация как таковая может генерироваться «роботом». Современные технологии могут генерировать оригинальные новости на основе общедоступной информации и даже создавать фейковые видео с живым человеком.

А тем людям, которые работают в журналистике давно и не готовы к переменам и новому миру, тоже переживать не стоит. Доживайте свои дни с песней, пейте, веселитесь, все закончится хорошо.

Фото Наташи Евлюшиной.

Вернуться на главную страницу.

Recent Posts from This Journal